Опубликовано пользователем сайта

Про звезд

Из дневника Ольги Берггольц

130
Из дневника Ольги Берггольц

Родители Ольги Бергголц и Ольга

8 сентября началась Блокада Ленинграда.

В 2010 году был опубликован запретный дневник Ольги Берггольц. Дневники, которые поэтесса вела много лет, при её жизни не были опубликованы. После смерти Ольги Берггольц её архив был конфискован властями и помещён в спецхран.

Ольга Федоровна Берггольц. Русская советская поэтесса, прозаик, драматург, журналист. Один из символов блокадного Ленинграда. Автор строк «Никто не забыт, ничто не забыто». Ольга Берггольц родилась 16 мая 1910 года в Санкт-Петербурге. По отцу имела немецко-шведские корни. Отец - Фёдор Христофорович Берггольц (1885-1948), потомок военного, взятого в плен при Петре I, по специальности врач-хирург, выпускник Дерптского университета. Мать - Мария Тимофеевна Берггольц (урождённая Грустилина; 1884-1957). Младшая сестра - Мария Федоровна Берггольц (1912-2003), актриса, театральный деятель.

Приведу несколько выдержек из ее дневника до и во время войны.

14/XII-39

Ровно год тому назад я была арестована.

Ощущение тюрьмы сейчас, после 5 месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. И именно ощущение, т. е. не только реально чувствую, обоняю этот тяжкий запах коридора из тюрьмы в «Б<ольшой> дом», запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние посторонней заинтересованности, страха, неестественного спокойствия и обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы.

…Да, но зачем все-таки подвергали меня все той же муке?! Зачем были те дикие, полубредовые желто-красные ночи (желтый свет лампочек, красные матрасы, стук в отопительных трубах, голуби)?

И это безмерное, безграничное, дикое человеческое страдание, в котором тонуло мое страдание, расширяясь до безумия, до раздавленности?

Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «Живи». Произошло то же, что в щемящей щедринской сказке «Приключения с Крамольниковым»: «Он понял, что все оставалось по-прежнему, — только душа у него „запечатана“».

 

Да, но вот год назад я сначала сидела в «медвежатнике» у мерзкого Кудрявцева, потом металась по матрасу возле уборной — раздавленная, заплеванная, оторванная от близких, с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет, а сегодня я дома, за своим столом, рядом с Колей (это главное!), и я — уважаемый человек на заводе, пропагандист, я буду делать доклад о Сталине, я печатаюсь, меня как будто уважает и любит много людей… (Это хорошо все, но не главное.)

Значит, я победитель?

Ровно год назад К<удрявцев> говорил мне: «Ваши преступления, вы — преступница, двурушница, враг народа, вам никогда не увидеть мужа, ни дома, вас уже давно выгнали из партии».

Сегодня — все наоборот.

Значит, я — победитель? О нет!

Нет, хотя я не хочу признать себя и побежденной. Еще, все еще не хочу. Я внутренне раздавлена тюрьмой, такого признания я не могу сделать, несмотря на все бремя в душе и сознании.

Я покалечена, сильно покалечена, но, кажется, не раздавлена. Вот на днях меня будут утверждать на парткоме. О, как страстно хочется мне сказать: «Родные товарищи! Я видела, слышала и пережила в тюрьме то-то, то-то и то-то… Это не изменило моего отношения к нашим идеям и к нашей родине и партии. По-прежнему, и даже в еще большей мере, готова я отдать им все свои силы. Но все, что открылось мне, болит и горит во мне, как отрава. Мне непонятно то-то и то-то. Мне отвратительно то-то. Такие-то вот вещи кажутся мне неправильными. Вот я вся перед вами — со всей болью, со всеми недоумениями своими». Но этого делать нельзя. Это было бы идеализмом. Что они объяснят? Будет — исключение, осуждение <…> и, вероятнее всего, опять тюрьма.

Борис Корнилов: kotbeber — LiveJournalС первым мужем Борисом Корниловым. Был расстрелян 21 февраля 1938 года в Ленинграде. В 1968 году Ольга открыла памятник Борису Корнилову на родине поэта в городе Семенове.

1/III/-40

…Читаю Герцена с томящей завистью к людям его типа и XIX веку. О, как они были свободны. Как широки и чисты!

А я даже здесь, в дневнике (стыдно признаться), не записываю моих размышлений только потому, что мысль: «Это будет читать следователь» преследует меня. Тайна записанного сердца нарушена. Даже в эту область, в мысли, в душу ворвались, нагадили, взломали, подобрали отмычки и фомки. Сам комиссар Гоглидзе искал за словами о Кирове, полными скорби и любви к Родине и Кирову, обоснований для обвинения меня в терроре. О, падло, падло.

А крючки, вопросы и подчеркивания в дневниках, которые сделал следователь? На самых высоких, самых горьких страницах!

Так и видно, как выкапывали «материал» для идиотских и позорных обвинений. И вот эти измученные, загаженные дневники лежат у меня в столе. И что бы я ни писала теперь, так и кажется мне — вот это и это будет подчеркнуто тем же красным карандашом, со специальной целью — обвинить, очернить и законопатить, — и я спешу приписать что-нибудь объяснительное — «для следователя» — или руки опускаю, и молчишь, не предашь бумаге самое наболевшее, самое неясное для себя…

О, позор, позор, позор!.. И мне, и тебе! Нет! Не думать об этом! Но большей несвободы еще не было…

Писать свое — пьесу, рассказы…

Не думать, не думать об этом хотя бы пока… Все равно никуда не уйдешь от этих мыслей…

26/III-41

Я круглый лишенец. У меня отнято все, отнято самое драгоценное: доверие к Советской власти, больше, даже к идее ее… «Как и жить и плакать без тебя?!»

Я думаю, что ничто и никто не поможет людишкам, одинаково подлым и одинаково прекрасным во все времена и эпохи. Движение идет по замкнутому кругу, и человек с его разумом бессилен. У меня отнята даже возможность «обмена света и добра» с людьми. Все лучшее, что я делаю, не допускается до людей, — хотя бы книжка стихов, хотя бы Первороссийск. Мне скажут — так было всегда. Но в том-то и дело, что я выросла в убеждении (о, как оно было наивно), что «у нас не как всегда»…

Я задыхаюсь в том всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, который царит в нашей жизни, и это-то и называют социализмом!!

Я вышла из тюрьмы со смутной, зыбкой, но страстной надеждой, что «всё объяснят», что то чудовищное преступление перед народом, которое было совершено в 35–38 гг., будет хоть как-то объяснено, хоть какие-то гарантии люди получат, что этого больше не будет, что освободят если не всех, то хоть очень многих, я жила эти полтора года в какой-то надежде на исправление этого преступления, на поворот к народу — но нет… Все темнее и страшней, и теперь я убеждаюсь, что больше ждать нечего. Вот в чем разница… В июле 39 года еще чего-то ждала, теперь чувствую, что ждать больше нечего — от государства.

22/V-41

Союз — бесправная, безавторитетная организация, которой может помыкать любой холуй из горкома и райкома, как бы безграмотен он ни был. Сказал Маханов, что Ахматова— реакционная поэтесса, — ну, значит, и все будут об этом бубнить, хотя НИКТО с этим не согласен. Союз как организация создан лишь для того, чтоб хором произносить «чего изволите» и «слушаюсь». Вот все и произносят, и лицемерят, лицемерят, лгут, лгут, — аж не вздохнуть!

Но раз мы все поставлены в такое положение, «чтоб не иметь свое суждение»— о чем же говорить? Что «улучшать» в Союзе? Систему лицемерия? Способы завинчивания гаек?

22/VI-41

14 часов. ВОЙНА!

2/IX-41

Сегодня моего папу вызвали в Управление НКВД в 12 ч. дня и предложили в шесть часов вечера выехать из Ленинграда. Папа — военный хирург, верой и правдой отслужил Сов. власти 24 года, был в Кр. Армии всю гражданскую, спас тысячи людей, русский до мозга костей человек, по-настоящему любящий Россию, несмотря на свою безобидную стариковскую воркотню. Ничего решительно за ним нет и не может быть. Видимо, НКВД просто не понравилась его фамилия — это без всякой иронии. На старости лет человеку, честнейшим образом лечившему народ, нужному для обороны человеку, наплевали в морду и выгоняют из города, где он родился, неизвестно куда.

Собственно говоря, отправляют на смерть. «Покинуть Ленинград!» Да как же его покинешь, когда он кругом обложен, когда перерезаны все пути! Это значит, что старик и подобные ему люди (а их, кажется, много — по его словам) либо будут сидеть в наших казармах, или их будут таскать в теплушках около города под обстрелом, не защищая — нечем-с!

Я еще раз состарилась за этот день.

Мне мучительно стыдно глядеть на отца. За что, за что его так? Это мы, мы во всем виноваты.

Сейчас — полное душевное отупение. Ходоренко обещал позвонить Грушко (идиот нач. милиции), а потом мне — о результатах, но не позвонил.

Значит, завтра провожаю папу. Вижу его, видимо, в последний раз. Мы погибнем все — это несомненно. Такие вещи, как с папой, — признаки абсолютной растерянности предержащих властей…

Но что, что же я могу сделать для него?! Не придумать просто!..

Со вторым мужем Николаем Молчановым. Николай Молчанов умер от голода 29 января 1942 года. Несмотря на свою инвалидность, он отправился на строительство укреплений на Лужском рубеже. В его боевой характеристике была фраза: «Способен к самопожертвованию».

13/IX-41

Ничтожность и никчемность личных усилий — вот что еще дополнительно деморализует… Нам сказали — «создайте в домах группы в помощь НКВД, чтоб вылавливать шептунов и паникеров». Еще «мероприятие»! Это вместо того, чтоб честно обратиться к народу вышестоящим людям и объяснить что к чему. Э-эх! Но все-таки сдаваться нельзя! Собственно, меня не немцы угнетают, а наша собственная растерянность, неорганизованность, наша родная срамота…

Вот что убивает!..

Но дело обстоит так, что немцев сюда пускать нельзя. Лучше с ними не будет — ни для меня, ни для народа. Мне говорят, что для этого я должна писать стихи и все остальное.

Хорошо, хоть это мучительно трудно — буду.

Попробую обеспечить подвалом наших жильцов.

А самой мне во время бомбежки надо быть «на посту», в трухлявом беззащитном доме, надеясь только на личное счастье — авось не кокнет фугасом…

С третьим мужем Георгием Макогоненко.Он долгое время был тайно влюблен в Ольгу. Состояли в браке с 1949-го по 1962-й год.

24/IX-41

Третьего дня днем бомба упала на издательство «Советский писатель» в Гостиный двор. Почти всех убило. Убило Таню Гуревич — я ее очень давно знаю, она была славная, приветливая женщина. Еще недавно я была у них за деньгами и говорила с нею. Семенов жив, но тяжело ранен. Да, в общем, погибли почти все. А одна машинистка, ушедшая в убежище, уцелела. Значит, надо ходить в убежище! Надо бежать туда, сломя голову, как только завоет сирена… Надо спасаться, спасаться, спастись можно… О, как гнусно! Мне жаль тех людей, а первая мысль — о себе, так сказать, извлечь уроки. Я знаю — так у всех. И верно А. О. говорила: ахнет бомба, и первая, подленькая мысль — не в меня!.. Оправдание лишь в том, что еще не в меня! А работники «Сов. писателя» — это уже мы. Это мы гибнем от бомбы. Это давно знакомые люди, конкретно введенные в сознание. Гибнет вместе с ними что-то и в тебе — хотя я всегда терпеть не могла Семенова, впрочем, он жив (но поражен). Значит, меня все-таки убьют? (Вот опять гремит артиллерия.) Не помню, записывала ли, что при ужасном отступлении из Таллинна погибли Филипп Князев, Цехновицер, Лозин, Инге, Гейзель— все наши. Непонятно.

Все, как зачарованные, говорят о бомбах, бомбах и бомбах. Ночью сегодня опять были бомбы — на Лиговке и углу Невского и Лиговки — рядом с Пренделями. Говорят, что вчера (вчера было 11 тревог) фашисты били с воздуха Кронштадт — значит, пытались уничтожить флот. (Интересно, эта артстрельба — по нам или наша?) Ой, какой у меня кашель, убийственный. Это-то еще к чему?

Я трушу, я боюсь, мучительно боюсь — это очевидно. Как и 99, если не 100 % живущих. Вернее, не смерти боюсь, а жить хочу так, как жила, в основном. Как это так: ворвутся немцы или засыплют нас бомбами — и вдруг Коля будет лежать с выбитым чудесным, прекрасным его глазом (мне почему-то гибель его рисуется именно так, что глаз у него будет при этом выбит), и Юра будет убит с залитым кровью лицом, и Яшка ляжет где-нибудь за камушком, маленький и покорный…

(А артиллерия-то не наша и бьет где-то поблизости.)

Я совершенно не боюсь; в наш дом не попадет, мы за домами, вот на Троицкой — другое дело, там под самой крышей, дом жилой, если туда упадет даже не очень большой фугас — вся середка его рухнет «по винтику, по кирпичику». О, зачем мы сбежали оттуда! Ведь живут же там люди, а я еще политорганизатор дома. Но ведь это липа, липа, это райкомы придумали от беспомощности своей, да и некогда мне заниматься этой липой. Какие тут политорганизаторы помогут, когда государство бессильно?! Конечно, надо брать судьбу в свои руки — а руки связаны мертвой системой управдомов, РЖУ, штабов, райкомов и т. д. Бюрократическая железная система сковывает все…

Кроме того, надо написать для Европы об обороне Ленинграда… о которой они знают в сотни раз больше, чем мы, живущие в нем… Мне не дали даже никакого материала, что я буду писать? Их на декламации не надуешь. Я хотела бы написать от сердца, от себя, — даже пусть подписное бы шло. (Тревога, идти в убежище или нет? Подожду, пока не будут палить… О-о!..) Хотелось бы объясниться с нею, сказать: «Ну, что ж ты, спаси нас, помоги нам, мы почти на краю гибели»

Ночью, 3 часа.

Вот когда умирала Ирочка, я тоже все время писала и писала дневник. Видимо, это помогает не думать о главном.

День прошел сегодня бесплодно, но так как времени нет, то все равно. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника (убитого артснарядом на ул. Желябова) в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова…

С Анной Ахматовой

А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки.

Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич (Таню все сегодня вспоминают и жалеют) и так хорошо сказала: «Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную…» О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы — «Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств — сами, сами будем жить»… А говорят, что бомбу на Таню сбросила 16-летняя летчица. О, ужас! (Самолет будто потом сбили и нашли ее там, — м. б., конечно, фольклор.) О, ужас! О, какие мы люди несчастные, куда мы зашли, в какой дикий тупик и бред. О, какое бессилие и ужас. Ничего, ничего не могу. Надо было бы самой покончить с собой — это самое честное. Я уже столько налгала, столько наошибалась, что этого ничем не искупить и не исправить. А хотела-то только лучшего. Но закричать «братайтесь» — невозможно. Значит, что же? Надо отбиться от немцев. Надо уничтожить фашизм, надо, чтоб кончилась война, и потом у себя все изменить. Как?

Все эти учения — бред, они несут только кровь, кровь и кровь.

О, мир теперь не вылезет из этой кровавой каши долго, долго, долго, — уж теперь-то я это вижу… Кончится одно — начнется другое. И все будет кровь.

Надо выжить и написать обо всем этом книгу… (Только что припадок у Кольки — зажимала ему рот, чтоб не напугал ребят за стенкой, дрался страшно.)

Зачем мы с ним живем, Господи, зачем мы живем, разве мы мало еще настрадались, ничего же лучшего уже не будет, зачем мы живем?

Очень устала душевно за сегодня. Еще эти разговоры с Олесовым (он чудом спасся, убегая из Таллинна, на их пароходишко было 38 воздушных налетов с бомбежкой) — он бормотал о самоубийстве, его приятель, бормотавший о том, что «мы 20 лет ошибались и теперь расплачиваемся», несчастное лицо А. А. Смирнова, сказавшего просто: «Да, я очень страдаю»…

Чем же я могу помочь им всем? Если б мне еще дали возможность говорить то, что я хочу сказать (опять припадки у Кольки), в том же нашем плане, — еще туда-сюда… А мне не дадут даже прочесть письмо маме так, как оно есть, — уж я знаю.

Нет, нет… Надо что-то придумать. Надо перестать писать (лгать, потому что все, что за войну, — ложь)… Надо пойти в госпиталь. Помочь солдату помочиться гораздо полезнее, чем писать ростопчинские афишки. Они, наверное, все же возьмут город. Баррикады на улицах — вздор. Они нужны, чтоб прикрыть отступление Армии. Сталину не жаль нас, не жаль людей. Вожди вообще никогда не думают о людях…

Для Европы буду писать завтра с утра. Выну из души что-либо близкое к правде.

Я дура — просидела почти всю ночь, а ночь была спокойной, а с утра — тревоги, страхи, боль…

Ольга Берггольц почти ежедневно выступала по радио, обращаясь к жителям осаждённого города. Её негромкий певучий голос, в котором слились боль, сострадание и героизм защитников Ленинграда, говорил правду о городе, ничего не сглаживая, не украшая.

Я говорю с тобой под свист снарядов,

Угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

Cтрана моя, печальная страна...

 

Оставьте свой голос:

999
+

Комментарии Скрыть комментарии

Войдите, чтобы прокомментировать

Ekza
Ekza

Просто взахлеб, спасибо за пост!

Atmosphere
Atmosphere

Всем советую прочитать ее дневник, изданный «Запретный дневник», он небольшой по объёму, но объемный по наполнению. Там написано, как скрывали в Москве положение в Ленинграде, как Жданов запретил посылку продуктов в Ленинград, и многие другие шокирующие вещи.
И это на контрасте личных переживаний молодой женщины

_Vinogradinka_
_Vinogradinka_

Atmosphere, благодарю Вас! Очень люблю поэзию Ольги … многого не знала

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
Не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,
и дети нам патроны поднесут,
и надо всеми нами зацветут
старинные знамена Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,
такое обещание даю
я, горожанка, мать красноармейца,
погибшего под Стрельнею в бою.

Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
От имени российских матерей !

SesilyAlvares
SesilyAlvares

Atmosphere, откуда она могла знать , что запрещал Жданов, а что не запрещал? Городские сплетни...

Audrey_Odri
Audrey_Odri

SesilyAlvares, именно. На уровне сплетен.

Ekza
Ekza

Atmosphere, а почему запретил продукты отправлять?

zloy_homiak
zloy_homiak

Ekza, тяжело было поставлять, логично каг бэ, Ленинград был в кольце, его и с воды блокировали Кригсмаринен и Люфтваффе при поддержке финнов, кстати.

LilyLila
LilyLila

zloy_homiak, вас минусуют за исторические факты?

zloy_homiak
zloy_homiak

LilyLila, за оспаривание модных историко-политико-социальных тенденций.

Katusha76
Katusha76
Показать комментарий
zloy_homiak
zloy_homiak

Katusha76, каких таких тем? Которые вызывают рыдательные спазмы у тургеневских барышень и пафосные вздутия у дам с противоположных насестов? Ну так это не значит, что темы какие-то такие, это у вас конституция какая-то такая, раз вы при обсуждении таких тем только шепотом и с закатанными глазами в полуприседе можете находиться.

Katusha76
Katusha76
Показать комментарий
zloy_homiak
zloy_homiak

Katusha76, но я не обсуждаю Божену, она мне не интересна. Помыться вам хочется видимо не от моего языка, а потому что очевидно редко моетесь, опять же причем тут я, вопросы гигиены - это личное дело каждого, но рядом с вами в метро не хотелось бы конечно оказаться. Ваша философия про святое и тд - дешевая демагогия, печальное мещанское сознание и самая наипошлейшая философия уровня инстачик. Посему ваш уровень - это явно не рыдания над блокадой и даже не Божена, это что-то рядом с тик-током и Моргенштерном, как бы вы тут не пытались из себя корчить очень важный птиц.

Katusha76
Katusha76
Показать комментарий
zloy_homiak
zloy_homiak

Katusha76, цены знать - это хорошо, но вдвойне вкусней, если еще знать свои оценки в школе по русскому и истории и никогда их не забывать, выеживаясь и блистая пафосом в комментах публичных ресурсов рунета. Радуйтесь, что вы не в телеге блистаете, там уже на пять панамок бы насыпали.

Ponta_da_Ferraria
Ponta_da_Ferraria

Katusha76, она не обсуждает эту полуумную) героиня поста, кстати, пишет как Божена. Божена ее косплеит. Мой объективный вывод

Ponta_da_Ferraria
Ponta_da_Ferraria

zloy_homiak, а я бы ответила, какой такой тон

Ekza
Ekza

zloy_homiak, ну это да, конечно, я просто думала был другой подтекст запрета, не укладывалось в голове

Atmosphere
Atmosphere
Показать комментарий
zloy_homiak
zloy_homiak

Atmosphere, потому что из-за индивидуального подарка могли крякнуть минимум пара человек в процессе доставки, но все же идиоты, кроме Берггольц, которая подарка не смогла достать. И вообще подарки - это то, что доктор прописал в городе, где нечего было жрать, ни разу не деморализовывали различные слои населения, которые не могли позволить себе достать индивидуальный подарок, ага. И эти люди типа Берггольц что-то пафосно писали про человеческие жизни и миру мир, всегда с этого угораю, такие двойные стандарты.

Войдите, чтобы прокомментировать

Сейчас на главной

Отняли спектакль и уволили по СМС: режиссер публично пожаловался на Олега Меньшикова
Ники Хилтон и Джеймс Ротшильд ждут третьего ребенка
Dress Code. В Москве прошла премьера фильма "Один на один". Среди гостей — Джеймс Нортон, Светлана Бондарчук, Агата Муцениеце
Минкульт России составил перечни традиционных и чуждых ценностей: крепкой семье — да, культу эгоизма — нет
Битва книг: "Парижские мальчики в сталинской Москве" и "Анна Ахматова. Когда мы вздумали родиться"
Карди Би отсудила 1,25 миллиона долларов у блогерши за оскорбительные высказывания
Spotify и Netflix берут проекты принца Гарри и Меган Маркл в свои руки — за год не вышло ни одного нового эпизода
Канье Уэст нашел вторую часть порно с участием Ким Кардашьян — и благородно вернул ей видео
Дочь султана Брунея вышла замуж. Свадебная церемония продолжалась неделю
В Париже прошел показ Chanel: Шарлотта Казираги въехала на подиум на коне, среди гостей были Марго Робби и Ванесса Паради
Телеграм-каналы: Литинститут им. Горького в Москве будет расформирован
В Китае изменили финал фильма "Бойцовский клуб"
Битва платьев: Ксения Собчак против Снежаны Георгиевой
"Капризная дива": инсайдеры рассказали о концерте Адель и назвали работу с ней и ее командой "настоящим кошмаром"
Tiffany & Co. обвинили в плагиате: очки бренда оказались копией уникальных очков XVII века с аукциона Sotheby's
Эван Рэйчел Вуд рассказала, что Мэрилин Мэнсон изнасиловал ее на съемках клипа
Канье Уэст и Джулия Фокс посетили показ Schiaparelli на Неделе высокой моды в Париже
Гаррета Хедлунда задержали в нетрезвом виде после расставания с Эммой Робертс