Опубликовано пользователем сайта

Говорят, что...

Раскрытие личности Безумного Бомбиста

10
Раскрытие личности Безумного Бомбиста

Представляю вам перевод статьи об основателе профайлинга - создания психологического портрета преступника, вы наверняка видели это все в сериалах Criminal Minds, Mindhunter - а здесь описано, как это все начиналось. Сорри, текста много, фоток мало, почти не найдешь ничего в свободном доступе.

Вскорости после обеда в холодный декабрьский день 1956 года, три нью-йоркских детектива вышли через заднюю дверь покрытой медной крышей штаб-квартиры полиции, возвышающейся над многоквартирными домами и ресторанчиками Маленькой Италии. Через дорогу, укрытая в зимнюю тень, висела вывеска в виде револьвера – заведение Джона Ловино, самый старый магазин оружия в городе, если не во всей стране, именно там патрульные покупали свои 38-е, что висели у них на поясе. Дальше по улице, на границе с Гранд-стрит, был немецкий ресторан под названием «Штаб-квартира». Под резным потолком красного дерева, за длиной дубовой барной стойкой служивые пили пиво и виски, когда заканчивали смену.

Сегодня у трех детективов не было времени на это дело. Во главе с ветераном полицейской службы, капитаном Говардом Финни, они быстро прошли к полицейской машине без опознавательных знаков, большому бело-зеленому плимуту, который стоял у обочины, и поехали на юг по запутанным улицам центра города по срочному делу.

Четыре дня назад во время показа фильма «Война и мир» в кинотеатре Парамаунт в Бруклине, взорвалась бомба. В 7:50 вечера аудитория из полутысячи человек разглядывала гостиную комнату в Санкт-Петербурге, раскрашенную в красно-синие цвета Текниколор, когда из оркестровой ямы рванула громоподобная вспышка, за которой последовали облака пепельного дыма. Театр наполнили крики, когда головы и лица кинозрителей порезала шрапнель.

Взрыв в Парамаунт не был единичным случаем. Любой житель Нью-Йорка, читавший газеты, знал, что уже шестнадцать лет полиция искала бомбиста, который называл себя «F.P». Он установил  тридцать две бомбы в самых посещаемых общественных местах города – в театрах, вокзалах, станциях метро, на остановке автобуса и в библиотеке, ранив пятнадцать человек.

F.P. еще никого не убил, но это был лишь вопрос времени. New York Journal-American, послеобеденная газета сомнительной репутации, называла его «ужаснейшей индивидуальной угрозой, когда-либо встреченной Нью-Йорком».

Все эти годы, с самого 1940 года, самая крупная, самая грозная полиция страны не могла найти хоть каких-то стоящих зацепок. Их промахи можно было простить, пока бомбист создавал грубые и неэффективные устройства. Но к 1956 году его мастерство стало куда более смертоносным. Он объявил о своих намерениях совершить убийства в письмах к редакторам газет. Каждое сбивчивое, полное ярости было подписано загадочным «F.P».

Отчаяние толкнуло полицию пойти путем, которым они никогда не следовали за 111 лет истории департамента. В этот осенний день капитан Финни и два его помощника из отдела бомб покинули штаб-квартиру чтобы обратиться к Джеймсу Брасселу, психиатру с опытом работы с преступным разумом. Если физические улики не могли привести полицию к F.P., то может быть это смогут эмоции. Никто не мог припомнить случаев, когда полиция советовалась раньше с психиатром. Физическое описание преступника создать невозможно, решил капитан Финни, то может быть Брассел сможет использовать улики, чтобы нарисовать внутренний, эмоциональный потрет бомбиста, который сможет пролить свет на его происхождение и что было с ним не так. Для 1956 года это была радикальная мысль.

Брассел сначала отказался, ссылаясь на загруженность. Нью-Йоркский департамент психического здоровья наблюдал 120 тысяч пациентов, и это количество увеличивалось на три тысячи каждый год. Его стол был завален папками с делами пациентов. К тому же на нем был полный курс лекций и собраний, плюс была и частная практика. «Мне надо было заниматься настоящими людьми, – писал он. – А не призраками».

У Брассела были и другие причины сомневаться. Он не горел желанием тестировать свою теорию на столь важном деле. Что если его анализ не поможет решить дело или, что еще хуже, отправить полицию в ложном направлении?

– Я не знаю, чего вы от меня ждете, – с сомнением заметил Брассел. – Если настоящие эксперты не смогли решить это дело за десять лет, на что я могу надеяться?

В конце концов Брассел не смог отказаться от шанса поучаствовать в самой большой охоте на преступника в истории Нью-Йорка. Обычно психиатры наблюдают за пациентами и решают, как они могут отреагировать на трудности – конфликт с начальством, сексуальную неудовлетворенность, потерю родителя. Брассел начал задумываться, что может быть вместо того, чтобы начать с знакомого характера и поведения, которого можно от него ожидать, может он начнет с поведения бомбиста, и по нему решит, каким именно человеком тот мог быть. Другими словами, Брассел должен будет пройти назад, позволив поведению F.P. определить его существо – его сексуальную ориентацию, расу, внешний вид, историю работы и тип характера. И, что важнее всего, его внутренние конфликты, что привели его к насильственному поведению.

Брассел назвал свой подход обратной психологией. Сегодня это зовется криминальный профайлинг. Каким бы не был тест, в 50-х годах это была неисследованная концепция. Ролевыми моделями Брассела были выдуманные сыщики, в особенности Огюст Дюпен, замкнутый детектив-любитель, придуманный Эдгаром Алланом По в 1840-х годах. Именно Дюпен был первым профайлером, мастером понимания психотического мышления и предком Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро.

Сухощавый человек с веселой улыбкой и тонкими усиками, выкрашенными в цвет его темных прилизанных волос, поприветствовал капитана Финни в своем офисе Департамента Психического Здоровья на Бродвее, где Брассел служил помощником комиссара. Если капитан Финни был мрачным и замкнутым, Брассел был его противоположностью: громогласный, быстрый на язык и маниакально оживленный.

Брассел был заметной фигурой и на работе, и в быту. На вечеринках он был болтуном, всегда готовым на остроту, гостем, который усядется за пианино, чтобы сыграть несколько песен.

Он даже стал автором оперетты, «Доктор Фауст из Флатбуха», которая заслужила громкий успех на слете психиатров, и он публиковал отчеты о психоанализе Диккенса и Ван Гога. Он видел следы эдипова комплекса в работах Чайковского. Его анализ Мэри Тодд Линкольн нашел в ней следы «психоза с симптомами галлюцинаций, мании, ужаса, депрессии и склонности к суициду».

У Брассела был необычно острый ум и умение разгадывать загадки. По вечерам, закончив наблюдать за лечением психотиков и маньяков в государственных больницах, он усаживался в своем кабинете на верхнем этаже кирпичного коттеджа на территории психбольницы Квинса, где жил со своей женой Одри, и сочинял кроссворды для New York Times и Herald Tribune на разлинованной бумаге, которую делал сам, заполняя клеточками белые листы. Час за часом он заполнял страницы словами и разгадками к ним: богиня мира. Мускул в шее. Коробочка спор. Римская дорога. Медовый напиток. Ледяные утесы. Эпитет Хемингуэя. Гонка Эзопа. Он создавал так много кроссвордов, что ему приходилось публиковать их под тремя разными именами, иначе он мог бы примелькаться.

Капитан Финни занял кресло у стола Брассела.

– Мы будем благодарны любым идеям, что придут вам в голову, доктор.

Финни признал, что следователи зашли в тупик.

Капитан Финни вывалил содержимое сумки с уликами на стол Брассела. Перед ним оказались фотографии неразорвавшихся бомб, а также фотокопии странно сформулированных писем и документов, собранных за почти шестнадцать лет. «Бомбы и письма, вот и все, что было у полиции» – написал потом Брассел. «Остальное было загадкой».

Брассел начал перебирать улики, останавливаясь, чтобы сделать записи в блокноте. Его разум начал перебирать варианты, вытекающие из собранной информации, основываясь на психиатрической теории. «Одно улики показали явно, – сказал потом Брассел. – Где-то в Нью-Йорке ходил на свободе человек, который определенно был болен».

Капитан Финни был «невысоким, плотно сбитым человеком многих достижений и немногих слов», написал потом Брассел. «Он смотрел на меня, ожидая, что я что-нибудь скажу. Я смотрел на гору фотографий и писем, вываленных на мой стол».

Через два часа Брассел поднялся из-за стола и встал у окна, выходившего на Сити-Холл. Семнадцатью этажами ниже улицы начали заполнять первые седаны и такси часа-пик. Моргали фонари. Тротуары наполнились людьми в плащах и шляпах, съежившимися и сгорбившимися от холода. Они двигались быстро, как обычные нью-йоркцы. «Любой из тех, кого я видел внизу, мог быть Безумным Бомбистом. – Писал позже Брассел. – У машины стоял человек. Другой облокотился о порог. Еще один прогуливался, оглядывая здания. Каждый из них был по какой-то причине на этой улице. И может быть это была причина веская, а может и нет… Мы так мало знали о Безумном Бомбисте, что практически любой в городе мог оказаться подозреваемым. Любой – и не один».

Охота длилась так долго, и вызывала такое раздражение, что капитану и его людям начинало казаться, что они ищут призрак на улицах. «Он казался привидением, – вспоминал потом Брассел, – но он должен был быть из плоти и крови. Он родился на свет, у него были мать и отец, он ел и спал, и ходил, и говорил. Где-то люди знали его, знали его лицо, слышали его голос… Он сидел рядом с людьми в автобусах и метро. Он ходил рядом с ними по тротуару. Он толкался с ними локтями в магазинах. Пусть иногда он казался созданием ночи, бестелесным, нереальным, он совершенно точно существовал».

Некоторое время казалось, что Брассел вошел в транс. Пока он смотрел на незнакомцев, заполонивших улицы, подробный образ живого, дышащего человека начал воплощаться в плоть. Он повернулся к капитану Финни и описал своего подозреваемого, вплоть до покроя его пиджака.

Бомбист, начал Брассел, был клиническим параноидальным шизофреником. Люди, страдающие от этой болезни, объяснил он, могут верить, что другие люди управляют ими или плетут против них заговоры. Обычно они замкнуты, антисоциальны, наполнены ненавистью к выдуманным врагам. Несмотря на свое безумие, они могут вести себя как нормальные люди – пока, в конце концов, разговор не заходит об объекте их мании. «Параноики – чемпионы мира по накоплению обид, – объяснял потом Брассел. – Мы все когда-нибудь злимся на других людей или организации, но в конце концов гнев иссекает. Гнев параноиков не проходит. Если однажды им приходит в голову, что кто-то причинил им ущерб или хочет причинить, эта идея навсегда остается с ними. И для Безумного Бомбиста было именно так».

Это состояние, сказал Брассел, усугубляется со временем, постепенно затуманивая логику. Большая часть параноиков не начинает проявлять симптомы до 35 лет. Если Бомбисту было приблизительно столько, когда он заложил свою первую бомбу, в 1940, то ему должно быть около сорока пяти, а то и больше. Его догадка насчет возраста «могла быть неправильной», признавал Брассел, «но я думал, что законы вероятности на моей стороне». Законы вероятности, или как Брассел называл их, «расчеты путем выведения», играли значительную роль в его заключениях. «Они не были безошибочными», говорил он. «Но и просто догадками не были». Как и Шерлок Холмс, он играл с вероятностью.

Теперь Брассел остановился, «пытаясь собраться с храбростью, чтобы озвучить следующее заключение». Бомбист, продолжил он, «сложен симметрично… не толст и не тощ». Сидевший напротив него Финни скептически оглядел его.

– Как вы к этому пришли?

Брассел процитировал немецкого психиатра Эрнста Кретшмера, который занимался корреляцией типов фигуры и паталогий. Изучив около десяти тысяч пациентов, он отметил, что у большинства параноиков «атлетическое» телосложение – рост средний и выше, с пропорциональной фигурой. Вероятность, что бомбист попадает в эту категорию была 17 из 20.

Брассел продолжал: как большинству параноиков, F.P. ощущает нужду в демонстрации своего превосходства. Он делает это в самоуверенном желании порядка. Привередливость, граничащая с чопорностью была видна в его написанных от руки печатными буквами письмах, отправленных в газеты, ровных, четких, без следов пятен и исправлений. F.P., сказал Брассел, «почти наверняка был очень аккуратным, надежным человеком. Как работник… он наверное был образцовым. Он всегда появлялся на работе четко вовремя каждое утро. Он никогда не был замешан в драках, пьянстве, любых других беспорядках. Он жил образцовой жизнью, пока не случилась предполагаемая несправедливость, какой бы она не была».

То же относится к его внешнему виду.

– Он, скорее всего, очень аккуратен, собран, чисто выбрит, – предсказывал Брассел. – Он очень старается выглядеть прилично. Не носит одежды с узорами, никаких украшений, ярких галстуков или одежды. Он тих, вежлив, методичен, четок.

Капитан Финни кивнул. Человек, избегавший его много лет начал воплощаться в плоть.

Бомбист, продолжал Брассел, был страдал от ощущения преследования, что поразили годы его созревания, лет с трех до шести. В его ранние годы он сражался с постыдным пониманием сексуального желания – скорее всего эротической фиксации на его матери. Он спасался от стыда и ужаса эдиповой логики: я желаю свою мать. Но это чудовищно неприемлемо. Она замужем за моим отцом. Теперь я соревнуюсь за ее любовь. Я ревную к нему. Он ревнует ко мне. Он меня ненавидит. Он преследует меня.

Основная причина ненависти юного F.P. никогда не всплывала в его сознании, и постепенно она стихла. Все, что осталось – ощущение, что его преследуют, и неизбывное желание мести.

Согласно теории Фрейда, со временем эдипов комплекс разрешается сам собой. Большинство мальчиков со временем понимают, что их горести не имеют под собой основания, и они переживают сексуальные желания, которые мучают их. Но в больных разумах таких как F.P., паранойя распространяется, как зараза. Все, каким бы нелогичным оно не было, постепенно укореняется в сознании. Его ощущение преследования переходит от отца к начальнику, к компании, к политикам или любой организации, что олицетворяет собой власть.

Для Брассела параноидальная навязчивость в назначении вины объясняла непоследовательность обвинений, которая смущала полицию. В своих письмах бомбист обвинял компанию Con Edison, но только первая из его бомб была установлена на территории Con Edison. Он видел в других людях и организациях сообщников Con Ed, неважно, что эти связи были совсем не логичными. Может быть он и обвинял Con Ed в каких-то чудовищных преступлениях, говорил Брассел, «но поток его мышления словно газ, ручей, паутина, шли от Con Ed ко всему, что становилось его целью».

F.P. казался убежденным, как и было с параноиками, что многие компании и агентства объединились с Con Ed. Как говорилось в его письмах: «Con Edison и другие», «лжецы и мошенники». Это, говорил Брассел, помогало понять, почему бомбист атаковал театры и вокзалы. Он воевал с миром, восставшим против него.

Для бомбиста его жажда мести, его желание исправить все, что неправильно в мире, было почти религиозным фанатизмом. Он, объяснял Брассел, вошел в союз с Богом, чтобы принести воздаяние, и от того его только труднее будет поймать. –– Это тайный пакт между ним и богом, – объяснял Брассел. – Он не станет подсказывать. С чего бы его ловить, если он ничего плохого не сделал?

Уверенность в божественной помощи приведет бомбиста к еще более ужасающим поступкам, предупредил Брассел, если его прошлые взрывы не достигли цели. Бомбист сочтет, что обладает божественным правом карать тех, кто посмел не принять верность его обвинений.

С верой в богоизбранность приходит вера в всемогущество, а с верой в всемогущество приходит отвращение к тем, кто ниже его. Уверенность бомбиста в своем превосходстве, его высокомерие означают, что ему трудно оставаться на одной работе. Так что, скорее всего, он был если не беден, то стеснен в средствах. Но даже в бедности он будет находить средства, чтобы производить впечатление своим ухоженным внешним видом. «Он всегда старается произвести впечатление совершенства», – сказал Брассел.

Бомбист, продолжал Брассел, наверняка волк-одиночка. Параноики «верят только в самих себя, – объяснял Брассел, – Они невероятно эгоцентричны. Они никому не верят. Любой помощник в итоге может оказаться или обузой, или предателем».

Брассел знал, что три детектива в его офисе вели долгую, утомительную охоту. Параноидальных шизофреников, объяснял он, труднее всего поймать из всех сумасшедших преступников, потому что их разум поделен между двумя реальностями: даже теряя себя в искаженных иллюзиях, они продолжают следовать логике и вести нормальную, с точки зрения постороннего, жизнь. Они следят за миров вокруг них настороженно, недоверчиво.

«Долгое время, пока трое полицейских молча сидели в ожидании, я изучал письма Безумного Бомбиста», – вспоминал Брассел. «Я потерял чувство времени. Я пытался погрузиться в разум этого человека».

Использование F.P. тяжеловесных, старомодных фраз, таких как «злокозненные деяния», намекали на иностранное происхождение. «У его писем был особенный, натянутый тон, полное отсутствие сленговых выражений или американских фразеологизмов», – вспоминал Брассел. «Эти письма звучали для меня, как если бы они были написаны на иностранном языке, а потом переведены на английский».

Полиция давно подозревала, что F.P. был немцем или из других немецкоговорящих стран, из-за особенного тевтонского характера его почерка, в особенности написания буквы G, округленная часть которой заканчивалась двумя горизонтальными росчерками, словно знак равенства. Брассел вспомнил о случаях использования бомб анархистами и другими радикалами в Восточной Европе и решил:

– Он славянин.

Три детектива ошарашенно посмотрели на Брассела:

– Можете объяснить, что привело вас к такому мнению? – спросил капитан Финни.

– Исторически, бомбы предпочитали в Средней Европе, – ответил Брассел, – как и ножи. – Конечно, и то, и другое оружие используют по всеми миру, но если речь заходит об обоих сразу, то это может быть славянин.

Капитан Финни выглядел недоверчиво.

– Это только предположение, – сказал Брассел. – Я просто прикидываю варианты.

Брассел еще не закончил. Если бомбист был славянином, то это могло дать подсказку о месте его жительства: Брассел просмотрел все почтовые штампы, отметив что больше всего писем было отправлено из Вестчестера, графства к северу от города. Брассел догадался, что бомбист пытается замести следы, отправляя письма из места посредине между Нью-Йорком и одним из индустриальных городков Коннектикута, где обычно оседали славянские иммигранты.

Теперь Брассел сосредоточился на почерке. Почерк был почти безукоризненным, чего и следовало ожидать от зацикленного параноика. F.P. писал почти идеально ровными линиями, за одним исключением. Буква W выглядела, как удвоенная U, а не диагональными пересекающимися линиями. Ее нижние стороны были скруглены, а не прямыми. Как две удивительно круглые части. «Эта необычная буква W не привлекла бы моего внимания в почерке других людей, но в письме бомбиста она выделялась. Представьте себе параноика: человека зацикленного на аккуратности, человека, который не потерпит недостатка ни в чем, что мир видит в ним. Если что-то в нем нарушает этот порядок, если что-то кажется неуместным, это немедленно привлекает внимание психиатра».

«Эта буква W была как сгорбленный солдат посреди других двадцати пяти, стоящих по стойке смирно, – продолжает Брассел. – Для меня она выделялась особенно ярко… Язык – это отражение разума. Эти странные скругленные буквы W должны были отражать что-то в бомбисте, так мне казалось… Что-то подсознательное, что заставляло бомбиста писать конкретно эту букву таким особенным способом, что-то столь сильное в нем, что прорывалось сквозь его сознание.»

Может эти буквы W напоминали женскую грудь, либо же мужские яички? – задумался Брассел. Если так, то может быть F.P. неосознанно создавал бомбы в форме пенисов? «Что-то в сексе нервировало бомбиста, – думал Брассел. – Но что?». Он раздумывал еще некоторое время, проглядывая улики.

– Простите, что так тяну время, – сказал он Финни.

– Сколько вам угодно, – ответил Финни. – Мы здесь не для того, чтобы получить непродуманные ответы.

Брассел уже решил, что именно эдипов комплекс в итоге вызвал у F.P. полноценную паранойю. Его эдипова ненависть к своему отцу в итоге развилась к любым фигурам власти в взрослой жизни. «Бомбист очевидно не доверял и испытывал отвращение к мужчинам, обладающим властью: полиции, его бывших начальников в Con Ed» – писал он позже. «Для него любой мужчина, обладающий властью олицетворял его отца».

Брассел снова изучил улики на предмет следов сексуальной девиации. Он обратил внимание на фотографии порезанных сидений в кинотеатре, куда бомбист прятал свои взрывные устройства. «Что-то в том, как бомбист устанавливал бомбы в кинотеатрах, беспокоило меня с тех пор, как я прочитал об этом в газетах несколько лет назад», – вспоминал потом Брассел. «Было в этом что-то странное, необъяснимое имеющимися фактами». Эти разрезы были нехарактерно насильственными. Все в уликах свидетельствовало об аккуратном человеке, который не пойдет на ненужный риск и постарается оставить как можно меньше следов своего присутствия. Так почему он трудился взрезать сидение и воткнуть туда бомбу?

«Может быть потому что сидение символизирует паховую область тела человека? – задумался Брассел. – Втыкая в него нож снизу вверх, бомбист как будто символически входит в женщину? Или кастрирует мужчину? Или и то, и другое?... Этим актом он проявляет свое потаенное желание обладать своей матерью или кастрировать отца, тем самым делая отца бессильным, или и то, и другое сразу… Это вписывается в портрет мужчины с безумной, яростной ненавистью к мужчинам власти, мужчины, который по крайней мере лет шестнадцать держится за веру, что они пытаются отобрать у него что-то, что его по праву. Но что? В письмах он говорил о правосудии, но это был просто символ. Его подсознание знает, что это было на самом деле – любовь его матери».

Брассел колебался, делиться ли такими психиатрическими деталями с детективами. Это казалось слишком натянутым. Вместо того, он дал им краткое описание, сказав, что бомбист скорее всего был неженат и не был в отношениях, классический одиночка. Он безупречно учтив, но у него нет друзей. «Ему не хочется иметь дела с мужчинами, и, так как он любит только свою мать, женщины ему тоже не интересны».

Он был, добавил Брассел, «почти наверняка девственником… Поставлю на то, что он никогда не целовался с девушкой». Славяне ценят семейные узы, так что он наверняка живет «с родственницей старше него, которая напоминает ему мать».

За этими словами последовало долгое молчание, пока детективы обдумывали замечание Брассела. Это было наверное слишком, и скорее всего казалось невероятным для тех, кто не был знаком с учением Фрейда.

Но к этому времени закатные декабрьские тени полностью покрыли улицы за пределом офиса Брассела. После четырех часов с Брасселом призрак на улицах наконец начал принимать человеческий облик в уме капитана Финни – аккуратный одиночка-славянин средних лет, с историей конфликтов с соседями и коллегами. Он живет в северном городке, скорее всего в Коннектикуте, с престарелой родственницей, и питает ненависть к Con Ed и другим институтам власти.

Финни и его товарищи надели пальто и собрали улики. Мужчины пожали руки, и три детектива пошли к дверям. В этот момент Брассел прикрыл глаза. Образ бомбиста предстал перед ним с кинематической четкостью. На нем была старая одежда, так как его ненависть к власти не давала ему сохранять стабильную работу. Его наряд был старомодным, но чистым и аккуратным. Он будет безукоризненным, скорее всего, плотно облегающим, защищающим его.

– Капитан, кое-что еще, – сказал Брассел. – Когда вы его поймаете, а я не сомневаюсь, что поймаете, на нем будет двубортный костюм.

– И он будет застегнут на все пуговицы, – добавил Брассел.

New York Times опубликовала находки Брассела на первой странице своего рождественского выпуска. Через несколько дней в доме Брассела в Квинсе раздался звонок. Так как он часто лечил опасных пациентов, телефон Брассела не был в телефонной книге, но любой мог связаться с ним, позвонив в Кридмор, психиатрическую клинику, где он жил. Телефонист мог перенаправить звонок в дом Брассела, вызывая полицию, если звонок казался подозрительным. Брассел решил, что это тот самый случай, когда звонок раздался в час ночи.

– Это доктор Брассел, психиатр?

– Да, я доктор Брассел.

– Это говорит F.P. Не лезьте, или пожалеете.

Незадолго до полуночи 21 января 1967 года полицейские пришли с ордером к дому Джорджа Метески, бывшего работника завода Con Edison, который был вынужден уйти, после того, как отравление токсичным дымом из печи вызвало у него тяжелую форму туберкулеза.

Когда детективы вошли в старенький трехэтажный дом почти на вершине холма в Ватерберри, Коннектикут, они увидели, что Метески соответствует описанию, предоставленному Брасселу. Метески встретил их на пороге, одетый в бордовую пижаму, застегнутую под горло, и завернутый в халат. Он носил очки в золотистой оправе, он был плотно сложенным мужчиной средних лет литовского происхождения, у него была история конфликтов на работе. Дом он делил с двумя незамужними старшими сестрами. Он никогда не был женат, не имел подружки. Соседи описывали его как аккуратного, но склонного к ссорам по пустякам.

В пугающе аккуратной спальне Метески детективы нашли блокнот, полный записей, написанных почерком, похожим на письма F.P. Они протянули Метески ручку и попросили написать свое имя на листе желтой бумаги. Они ошеломленно смотрели, как на бумаге появлялись знакомые буквы – G в слове George имела все тоже двойное окончание. У буквы Y была знакомая им насечка.

– Почему бы вам не переодеться, Джордж, – сказал детектив. Это был момент истины. Детективы собирались посмотреть, правильно ли Брассел предсказал, что бомбист будет одет в двубортный костюм. И действительно, Метески вышел из своей спальни, одетый в удобные коричневые туфли на резиновой подошве, красный галстук в горошину, коричневый свитер и синий двубортный костюм.

– Скажите мне, Джордж, – спросил детектив. – Так что же такое F.P?

Метески вздохнул. Его лицо расслабилось.

– Fair play (честная игра).

И с этими двумя словами закончился поиск, длившийся почти семнадцать лет

Чтобы встать на ноги в последующие годы, профайлингу был нужен продавец, и Брассел знал, как его продать. У него был мозг ученого и талант шоумена. Его харизма и уверенность в себе привлекали на его сторону детективов, когда он показывал им чудеса дедукции, не говоря уже об агентах ФБР, которые внимали каждому его слову. К 1970 году Брассел был общеизвестен как отец-основатель науки профайлинга. Пресса называла его «Пророком с Двенадцатой улицы», «Шерлоком Холмсом с кушеткой» и «Прорицателем-психиатром».

Именно Брассел объединил поля психиатрии и полицейской работы. «Те из нас, кто интересовался стыком медицины и криминологии, тщательно изучали его работы» – говорит Парк Дитц, психиатр-криминалист, консультировавший по многим делам, включая дело Унабомбера. Хотя иногда Брассел казался скорее рекламщиком, чем ученым, невозможно было отрицать его достижения. «Он делал предсказания с удивительной точностью, – говорит психолог Кэти Чарльз из Университета Напьер Эдинбурга, Шотландия. – Он подтолкнул полицию к мысли, что психиатрия может стать эффективным орудием в деле поимки преступников».

Именно дело Метески сделало Брассела героев сказаний в криминологии. «Иногда я почти жалел, что был так успешен в описании Джорджа Метески, потому что этот успех полагалось подкреплять» – писал он потом. «Это не всегда было легко, а иногда было невозможно. Были случаи, когда я делал ошибки. Иногда мне просто недоставало информации, чтобы составить портрет преступника. Иногда закон средних чисел меня подводил: я ставил диагноз «паранойя» и представлял себе человека пропорционального телосложения, а он оказывался в тех 15 процентах паранойиков, сложенных по-другому. Да, были случаи, когда я подводил. Но я достаточно оказывался прав, чтобы полиция снова и снова ко мне возвращалась».

Даже консультируя полицию по всей стране, Брассел, который продолжал трудиться до самой смерти в возрасте 77 лет в 1982 году, все так же работал в департаменте психического здоровья. В этом качестве он иногда навещал Матеаван, больницу для сумасшедших преступников в Долине Гудзон, где содержался Метески. Во время одного из визитов он попросил разрешения навестить Метески.

Это была первая и единственная встреча бомбиста и психиатра. «Он был спокойным, улыбающимся и снисходительным» – писал Брассел. Метески рассказал Брасселу о своих планах на скорое освобождение и осудил свое мастерство в изготовлении бомб. У этих устройств никогда не было достаточной мощи, чтобы нанести ущерб.

Могло ли быть так, что все это время Метески страдал от психического заболевания? Действительно ли он был параноидальным шизофреником, как решил Брассел?

«Он не разозлился, – писал Брассел. – Он был снисходительным и успешным параноиком, который, словно бог, ценил и прощал ошибки своих детей. Он улыбался мне. Махнув рукой, он сказал: «могло быть и так, могло быть и так. Но не было» - потом он грациозно поклонился и ушел.

Оставьте свой голос:

444
+

Комментарии 

Войдите, чтобы прокомментировать

Joan
Joan

Это было интересно. Спасибо.

Feya_
Feya_

Очень интересно, спасибо!

merry_Jerry
merry_Jerry

люблю "Мыслить как преступник", но ничего не знала о зарождении профайлинга. спасибо за статью.

Gian
Gian

Потрясающе !!!
Всегда интересно читать биографию людей, которые меняют историю человечества!

NeZloiAngel
NeZloiAngel

я всегда восхищаюсь такими людьми, когда портрет составленный ими почти полностью совпадает с реальной личностью. они делают большое дело.

Iren45
Iren45

Спасибо! Почитала на одном дыхании!

Avakshi
Avakshi

Потрясающе, как всего лишь по письмам и маленьким деталям стало возможным составить столь точный портрет. Это очень интересно

lubluchay
lubluchay

Прочитала с удовольствием, спасибо!

Baobab
Baobab

Огромное спасибо! Прочитала на одном дыхании!

gogamagoga
gogamagoga

Огромное спасибо!Это было захватывающее чтение!

Войдите, чтобы прокомментировать

Сейчас на главной

Бьюти-дайджест: от косметики Артемия Лебедева до бодипозитивного календаря
Валерий Меладзе, Альбина Джанабаева, Марат Сафин и другие на светском ужине в Москве
Ольга Кабо, Екатерина Одинцова, Ирина Дубцова и другие на бьюти-премии в Москве
Инсайдер: Софи Тернер и Джо Джонас спустя 4 месяца после рождения дочери уже планируют второго ребенка
Модный дайджест: от кампании с Натальей Водяновой до новых экоколлекций
В сети появились ранее не опубликованные снимки принцессы Дианы
Как Хейли и Джастин Бибер, Риз Уизерспун, Дженнифер Энистон и другие отметили День благодарения
Инга Меладзе рассказала о расставании с любимым: "Очень больно, обидно и горько"
"Спросите моего бойфренда": Холли Берри высмеяла слухи о своей фригидности
Гвинет Пэлтроу опубликовала редкое фото с детьми в честь Дня благодарения
Модная битва: Хейли Бибер против Дарьи Коноваловой
Обрезать кутикулу нельзя, лак нужно хранить в холодильнике и еще 7 мифов о ногтях и маникюре
Первая модель в хиджабе Халима Аден завершила карьеру по религиозным соображениям
А у нас во дворе: почему представители светского общества так хотят казаться аристократами (а выглядят ряжеными)
Песков прокомментировал расследование "Проекта" о "третьей дочери" Путина: "Провокационная желтизна"
Белорусская топ-модель Марина Линчук выходит замуж: фото кольца
Тори Спеллинг и Дженни Гарт вспомнили Люка Перри, который умер два года назад: "Все еще сложно в это поверить"
Евгений Цыганов опубликовал фото с подросшими дочерьми: "Банда"