Опубликовано пользователем сайта

Что читаем

Testament of Youth

8
Testament of Youth

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат,

Причастный тайнам, - плакал ребёнок

О том, что никто не придёт назад.

Александр Блок.

"Testament of Youth" -автобиографическая книга войне  знаменитой писательницы и пацифистки Веры Бриттен (Vera Brittain). Это вещь строго документальная. К тому же написана не о фронте, а о тыле Первой мировой. И, наконец, создана женщиной и посвящена во многом именно миру женщин. Вера Бриттен потеряла на Великой войне все, чем в жизни дорожила: любимого брата, любимого жениха, двух их ближайших общих друзей, все они много обещали, всем не исполнилось и двадцати.

Книга выдержала 10 переизданий в Великобритании. Было снято несколько фильмов, в том числе Testament of Youth режиссера Джеймса Кента с Алисией Викандер и Китом Харрингтоном в главных ролях.

«Воспоминания о будущем»...Такое необычное название получил в русском прокате фильм. Вероятно, те, кто дал фильму новое, парадоксальное имя, хотели подчернуть связь между двумя войнами, потрясшими весь мир в XX веке.
Мирная идиллическая жизнь в английском поместье, прерванная войной.  Юная героиня, ждущая возлюбленного с фронта Первой мировой войны в назначенный день их свадьбы. Телефонный звонок, принесший  весть о том, что он не приедет на побывку –  убит... Присланная  семье посылка с его вещами, среди которых листок с трогательными  стихами об их последней встрече.

"По белой дороге
Мы шагали вдвоем.
Меж вереска полем
И серым холмом.
Ты казалась мне кроткой,
Как птенец коноплянки,
Но солнце резвилось,
В твоих прядях-беглянках.
И апрель сиял в глазах..."

Нехитрая эта история с многократно виденным сюжетом почему-то не отпускала, брала за душу – была в ней какая-то удивительная неподдельность и искренность чувств. Когда я впервые увидела фильм, то это ощущение меня не обмануло. Юная Вера Бриттен, проводив на фронт Первой мировой войны жениха, брата, их общих друзей, оставит учебу в Оксфорде и сама уйдет в Добровольческий корпус  медсестрой. На ее долю выпадет  смерть близких людей, ей придется выхаживать в прифронтовых госпиталях и раненых англичан, и пленных немцев. Из общей боли и страдания родится ее ненависть к войне: после войны Вера Бриттен станет одной из самых известных христианских пацифисток, а ее книгу «Заветы юности»  назовут голосом «потерянного поколения». В 1945 году её имя было включено нацистами в «Чёрную книгу» – список тех, кого надлежало немедленно уничтожить, когда германские войска захватят Великобританию.

К сожалению, книга  Веры Бриттен не переведена полностью на русский язык. Но даже небольшой фрагмент производит сильное впечатление. Помимо детального, очень объемного воссоздания  общей атмосферы тех лет  в романе  ярко проступает характер самой Веры – сдержанный и вместе с тем страстный, упорный и деятельный.

Эти черты главной  героини прекрасно переданы в фильме Алисией Викандер Роль стала определенным вызовом для молодой исполнительницы: весь фильм построен на впечатлениях и чувствах героини, своенравной и порывистой вначале,  сдержанной и скупой на проявление чувств после перенесенных испытаний.

Психологический жест, «говорящее» молчание, которое бывает убедительнее слов, выплеск отчаяния или радости – вот палитра ее героини, с которой актриса прекрасно справилась. Фильм, начавшийся с романтической истории о первой любви, превращается в повествование о  войне в жизни женщины. Мы видим, как на наших глазах взрослеет Вера, как внушенные газетной риторикой представления о том, что эта война будет «быстрой и короткой», перерастают в  выстраданное убеждение о преступной природе самой войны. И потому так проникновенно звучат в финале фильма  ее слова:
«Хватит ли нам смелости искать какой-то другой путь? И, может быть, их смерть имеет смысл, только если мы все сплотимся и вместе скажем: нет! Нет войне, нет убийству! Нет — этому порочному кругу мести. Я говорю: хватит уже с меня! Хватит...»

Однако главная  мысль  фильма передана не только в словах и поступках  героини. Он построен на контрасте серых, дождливых картин мучительного ожидания боя в окопах, боли и страданий раненых в госпиталях и необыкновенно ярких, полных красок воспоминаний о мирной жизни. Поразительная красота английских полей и озер – символ утерянного рая, разрушенной людьми красоты Божьего мира...Одно  из самых сильных впечатлений фильма – это эпизод, о котором рассказывает в письме к брату Веры его погибший друг:
«Вчера наш взвод возвращался в бараки, из последних сил волоча ноги. Вокруг была только разруха, но все же, глядя вокруг, я испытал странное чувство. Закатное солнце осветило лужи в воронках от снарядов, и они превратились в озерца золота. Я ощутил присутствие чего-то большего, чем все это. Такой покой, Эдвард... И я вспомнил о тебе, мой дорогой друг. Я почувствовал, что мы непременно увидимся снова – на этом свете или по ту сторону...»

Брат Веры, музыкант Эдвард Бриттен, жених, будущий писатель Роланд Лейтон, их лучшие друзья – необыкновенно обаятелен  в фильме этот  дружеский мужской союз, созданный Китом Харингтоном(Роланд Лейтон), Тэроном Эджертоном (Эдвард Бриттен), Колином Морганом (Виктор Ричардсон). Героям по восемнадцать лет, они полны надежд,  пишут стихи и музыку,  спорят о литературе и искусстве. И добровольцами уходят на фронт, искренне считая, что на долю их поколения выпала особая миссия – спасти мир от войны.

Погибшая юность...Она продолжает жить в памяти последующих поколений благодаря воспоминаниям, описанным в книге Веры Бриттен, и фильмам, снятым по этой книге.
 «Люди захотят забыть вас, и чтобы я забыла. Но я не могу. Я не забуду. Я обещаю вам это. Всем вам...»
И сквозь пролитую кровь и перенесенные страдания прорастают поэзия и любовь,  словно  лесные фиалки в стихотворении Роланда Лейтона (1895-1915,жених Веры Бриттен и друг ее брата Эдварда), посвященном его возлюбленной. 

Фиалки  Плогстиртского леса
Я пошлю тебе за море.
Странно видеть цвет прибоя
Там, где друга кровь алела,
Где остыло его тело,
Странно видеть цвет покоя.

Фиалки Плогстиртского леса -
Что значат для меня эти цветы?
Жизнь, надежда, любовь, ты.

И пусть не на твоих глазах они
 Взошли на погребальном косогоре, -
От взора дня сокрыто горе.
Родная, сожалеть повремени.

Цветы фиалки из-за моря
 я шлю в родные, позабытые края.
Я шлю их в память об утрате,
И знаю, ты поймешь меня.

Violets from Ploegsteert Wood ,
Sweet, I send you oversea.
(It is strange they should be blue,
Blue, when his soaked blood was red,
For they grew around his head:
It is strange they should be blue.)
Violets from Ploegsteert Wood
Think what they have meant to me--
Life and Hope and Love & You
(And you did not see them grow
Where his mangled body lay
Hiding horror from the day;
Sweetest it was better so.)
Violets from oversea,
To your dear, far, forgetting land
These I send in memory,
Knowing You will understand.

Подбирая материал к этому посту, я обратила внимание, что в интернете встречаются различные варианты названия леса в этом стихотворении Роланда Лейтона (блокстерский, плокстерский). Очевидно, строки записывали на слух с вольного русского перевода, звучащего в фильме. Но правильный перевод словосочетания Ploegsteert Wood – Плогстиртский лес. И, как следует из справки, этот образ появляется в стихотворении неслучайно.Плогстиртский лес (Ploegsteert Wood) - участок Западного фронта во Фландрии во время Первой мировой войны, часть Ипрского выступа. Он  расположен вокруг деревни Плогстирт в Валлонском регионе Бельгии.
После тяжелых боев в конце 1914 – начале 1915 г.г., Плогстиртский лес стал тихим районом, где не происходило крупных сражений. Поздразделения отправлялись сюда отдыхать после тяжелых боев в других местах, прежде чем вернуться в зоны активных боевых действий.

Фотографии из архивов

Вера в юности

Вера в 40-е годы 

Вера с семьей

Вера в 60-е

Эдвард, Роланд и Виктор

Роланд Лейтон

Эдвард Бриттен

Письмо о погребении Эдварда,полученное отцом Веры

Виктор Ричардсон

Благодарю всех ,кто осилил пост. Ниже единственный отрывок из книги на русском языке.

 

                                                                                 3

Воскресным утром 16 июня 1918 года я открыла газету «Обзервер», посвященную, главным образом, наступательной операции на Западном фронте между Нуайоном и Мондидье (на время приостановленной), и тут же заметила в верхней части полосы строки, которые так давно ждала и в то же время боялась увидеть:

ИТАЛЬЯНСКИЙ ФРОНТ В ОГНЕ.

БОИ ИДУТ ОТ ГОР ДО САМОГО МОРЯ.

НЕУДАЧНОЕ НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ.

Вчера вышло итальянское коммюнике следующего содержания:

«Сегодня на рассвете вражеская артиллерия, которой противостоит наша собственная, усилила огонь из Вальягарины в сторону моря. На плато Асиаго, к востоку от реки Брента и на средней Пьяве артиллерийское противостояние приняло чрезвычайно ожесточенный характер».

 

Далее следовала цитата корреспондента «Коррьере делла Сера», который описывал «австрийскую атаку на итальянские позиции близ Пассо-дель-Тонале».

Возможно, — предполагал он, — это прелюдия к большому наступлению, к которому австрийская армия готовилась столь долгое время… Привлечение бронетанковых войск доказывает, что это не просто локальная вылазка, а первый шаг главной наступательной операции. Австрийская пехота и полевая жандармерия не прошли. Итальянская оборона отразила их первый натиск и отвоевала несколько незначительных рубежей, потерянных в самом начале боя. Этот успех итальянской обороны — хороший знак на будущее.

 

«Мне страшно», — подумала я, внезапно почувствовав озноб, несмотря на теплое июньское солнце, струившееся в столовую через окно. Да, в коммюнике ничего не говорилось о британцах, но газеты любили делать вид, будто итальянцы защищают высоты над Виченцой исключительно своими силами. Потеря «нескольких незначительных рубежей», которые, однако, были вскоре отвоеваны, означала (как и обычно в официальных сводках), что обороняющиеся были застигнуты врасплох и атака неприятеля временно увенчалась успехом. Могла ли я надеяться, что Эдвард все еще был в госпитале и не принимал участия в этих событиях? Вряд ли. Не далее как 3 июня он говорил, что планирует вернуться в строй через несколько дней.

Однако в кругу семьи приходилось скрывать свой страх, взращенный долгими годами войны, загонять его глубоко внутрь, пока подсознание не превращалось в темницу дурных предчувствий и подавленных чувств, только и ждущих как бы при случае с тобой расправиться. Моя мать договорилась с бабушкой, что поживет недельку у нее в Перли, чтобы на некоторое время сменить обстановку и уехать из своей квартиры. Первый раз с начала болезни она почувствовала себя настолько хорошо, что задумалась о поездке, и я не хотела, чтобы новости из Италии как-то повлияли на ее планы. Я уговаривала ее ехать, и она согласилась, но наше прощание на Чаринг-Кросс вышло очень печальным.

Днем или двумя позже из опубликованных подробностей о боях в Италии я узнала, что «Шервудские лесники» участвовали в той «заварушке» на плато. И я уже не могла заниматься ничем, даже и не пыталась, только беспрестанно кружила по Кенсингтону или просто слонялась по квартире. И хотя мой отец каждый вечер в девять часов понуро брел в кровать, я бросила писать заметки о своей жизни во Франции, отчасти биографические, начатые незадолго до этого. Я даже не могла заставить себя прочесть «Спектейтор» и «Сатердей ревью», которые каждую неделю отсылала в Италию, — они так и лежали неотправленными у меня в спальне, молчаливые и в то же время красноречивые свидетели ужаса, который мы с отцом, специально беседуя лишь на отвлеченные темы, боялись облечь в слова.

К субботе мы все еще ничего не знали об Эдварде. Никогда раньше сообщения о потерях в боях не приходили с такой задержкой, и я начала внушать себе, правда без особого успеха, что, может, на этот раз и вправду нет никаких новостей. Мы сидели за чаем в столовой, и я как раз говорила отцу, что мне надо упаковать документы Эдварда и отнести на почту, пока она не закрылась на выходные, когда внезапно раздался резкий стук дверного молотка — почтальон принес телеграмму.

На секунду мне показалось, что ноги не слушаются меня, но нет, они не подвели, — я встала и направилась к входной двери. Я знала, что будет в этой телеграмме, знала уже с неделю, но в сердце любого из нас всегда тлеет надежда, которая не дает здравому смыслу и очевидным фактам одержать верх, поэтому я открыла телеграмму и начала ее читать с ощущением мучительной неопределенности.

«С прискорбием сообщаем, что капитан Э. X. Бриттен из Корпуса медицинской службы погиб в бою в Италии 15 июня».

«Ответа не будет», — машинально сказала я почтальону и передала телеграмму отцу, вышедшему вслед за мной в прихожую. Когда мы возвращались в столовую, я обратила внимание на вазу (будто не видела ее прежде) с синими дельфиниумами на столе; их насыщенный цвет, утонченный, воздушный, казался слишком ярким для земных цветов.

Потом я вспомнила, что надо отправиться в Перли и сообщить новость маме.

Тем же вечером мой дядя привез нас обратно в пустую квартиру. Смерть Эдварда и наш неожиданный уход предоставил горничной (на тот момент — начинающей девице легкого поведения) приятную возможность насладиться свободой пару часов, чем она не преминула воспользоваться. Она даже не сняла платки, которые я постирала в то утро и собиралась погладить после чая; войдя на кухню, я обнаружила их все еще висящими на сушилке возле камина, совершенно задеревеневшими.

Поздно ночью, когда все ушли спать и мир погрузился в тишину, я пробралась в гостиную, чтобы побыть там с портретом Эдварда. Тихонько затворив дверь, я включила свет и взглянула на бледноватое лицо, такое благородное, мужественное, такое печально-взрослое. Ему столько всего довелось пережить — гораздо больше, чем его любимым друзьям, — они погибли еще раньше в эту нескончаемую Войну и оставили его в одиночестве оплакивать их. Судьба, похоже, дала ему небольшую, жалкую компенсацию, сохранив жизнь и позволив писать чудесную музыку, чтобы почтить их память. Какая горькая ирония была в том, что он погиб от рук соотечественников Фрица Крейслера, скрипача, которым особенно восхищался. Я вспомнила, как часто вечерами аккомпанировала на фортепьяно его скрипке, и почувствовала, что больше не могу выдерживать этот печальный, пронзительный взгляд с портрета. Я опустилась перед ним на колени и зарыдала. «Эдвард! О, Эдвард!» — повторяла я, как в дурмане, как будто мой безудержный плач и призывы могли его вернуть.

                                                                              4

Тогда, в Кенсингтоне, мы не знали никаких подробностей о гибели Эдварда, в отличие, скажем, от семьи Роланда[1], его полкового товарища, погибшего в конце 1915-го одним из первых в полку. Роланд был тяжело ранен и умер. Многие их офицеры-сослуживцы, которые хорошо знали Эдварда, любили его и могли бы написать о нем, были убиты раньше него во время прошлых сражений, в которых Эдварду повезло остаться живым или не участвовать: на Сомме, при Аррасе, на Скарпе, у Мессин и при Пашендейле. Я даже не знала имен многих из тех, с кем он служил в Италии до сражения при Асиаго.

Однако со временем мы все-таки получили три письма, — от второго по званию офицера из роты Эдварда, от сослуживца-рядового и от знакомого, который не был военным и работал в Красном Кресте, — рассказавшие о поведении Эдварда во время австрийских атак. Конечно, оно было именно таким, как мы себе и представляли, читая его сдержанные и мужественные письма, постоянно приходившие от него во время битвы на Сомме и в течение всей битвы на Ипре в 1917-м. Письмо от рядового было самым живым и непосредственным.

Мы с капитаном Бриттеном стояли в карауле и находились в траншее, когда в три часа ночи 15 июня начался чудовищный артобстрел. Нам удалось в целости и сохранности добраться до штаба. В 8 утра неприятель перешел в массированное наступление, прорвал левый фланг обороны нашей роты и начал закрепляться на занятом рубеже. Видя, что ситуация становится опасной, капитан Бриттен повел за собой отряд, чтобы выбить врага с позиций. Вскоре после того как мы отбили наши траншеи, капитан Бриттен, который стоял в карауле и следил за перемещением противника, был сражен в голову пулей снайпера и скончался через несколько минут. Его похоронили на Британском кладбище в нашем тылу… Позвольте мне выразить свои глубочайшие соболезнования, капитан Бриттен был доблестным офицером и ничего не боялся.

 

Кладбище, как рассказал нам знакомый Эдварда из Красного Креста, находилось в горах, на высоте 1500 метров; он сам его не видел, но на похоронах Эдварда на следующий день после сражения присутствовали второй по званию офицер и квартирмейстер из 11-го батальона, на чьи слова он и ссылался; они были единственными офицерами на похоронах, все остальные находились на боевых позициях.

«Брит, — писал квартирмейстер, — был похоронен завернутым в свое одеяло, а с ним еще четыре офицера. В изголовье могилы поставили крест с надписью ‘Светлая память’, с именами погибших и прочими данными».

Это все, что нам удалось узнать, но еще задолго до получения этих кратких весточек я нашла в списках раненых и убитых, где значился и Эдвард, имя его двадцатишестилетнего полковника, который был ранен, очевидно, в том же бою. Понимая, что он единственный выживший офицер из батальона Эдварда, служивший с ним с 1914 года, и что он сможет рассказать мне, если захочет, больше, чем кто-либо другой, я съездила в Харрингтон-Хаус — на тот момент центр, куда стекалась вся информация о раненых и пропавших без вести, — и выяснила, что он лежит в госпитале для офицеров на Парк-Лейн.

Я помнила, как Эдвард время от времени упоминал своего юного командира, к которому питал большое уважение, правда без особой личной симпатии. Честолюбивый и отважный, сын кадрового военного, не имевшего средств помочь сыну сделать карьеру в мирное время, на войне молодой человек реализовал свое желание продвинуться по службе. С 1914 года он был «профессиональным выживальщиком» полка, пройдя невредимым все сражения от Соммы до Асиаго, получая после каждого еще одну звездочку на погоны и очередную медаль. Когда «Шервудских лесников» передислоцировали в Италию, он отправился туда командовать 11-м батальоном; во время австрийского наступления у него уже был орден «За выдающиеся заслуги», Воинский крест, французский Croix de Guerre и несколько более мелких наград, а после сражения при Асиаго, которое выбило его из строя до конца войны, он удостоился королевской почести в виде Креста Виктории.

Конечно, я не знала про Крест Виктории, когда с отчаянной решимостью поехала прямиком из Харрингтон-Хаус к нему в госпиталь. Моя мама, еще не получавшая писем из Италии, решительно не хотела знать никаких подробностей, но я, хотя и ужасно боялась того, что могла узнать, была движима необъяснимым упорством выяснить как можно больше. Тем не менее мне не очень хотелось выяснять что-либо именно у полковника, и я одновременно и надеялась, и опасалась, что он может оказаться в слишком тяжелом состоянии, чтобы отвечать на мои расспросы. Узнав, что он серьезно, но не смертельно ранен в ногу, я попросила медсестру узнать, не примет ли он ненадолго сестру капитана Бриттена. Она вернулась тотчас же, чтобы провести меня к нему, и, чувствуя, что задыхаюсь, я последовала за ней по лестнице.

Полковник лежал на больничной койке с массивной шиной на ноге; у него было бледное изможденное лицо, а запавшие карие глаза пристально уставились на меня, едва я вошла в палату. Догадываюсь, что он не хотел меня видеть, и я его понимала; ни один раненый не захочет видеть родственницу погибшего друга — от женщин можно ожидать слез, истерик или неудобных вопросов. Живые светящиеся глаза, наверняка доставшиеся ему в наследство от предков, выглядели чем-то случайным на его неподвижном суровом лице. Я решила обойтись без церемоний и быть краткой, насколько это возможно. И нашла неожиданного союзника в сестре полковника, сидевшей у его койки, — девушке немногим старше его самого, с мягкими и такими же на удивление нежными чертами лица, она помогала и мне задавать вопросы, и ему — отвечать.

— Я бы и так понял, что вы сестра Бриттена — у вас такие же глаза, — начал он внезапно, после чего кратко рассказал мне о сражении, не упоминая Эдварда. Но рано или поздно он должен был коснуться темы гибели брата. И наконец я услышала, что его «подстрелил австрийский снайпер», сразу после того как Эдвард организовал контрнаступление, позволившее отвоевать у неприятеля потерянные позиции.

— Куда попала пуля? — спросила я насколько могла спокойно. Молодой человек еще раз пронзил меня острым, испытующим взглядом, как будто я была его подчиненным, чью выдержку он пытался оценить. После чего отрывисто ответил:

— В голову.

Я смотрела на него с немым укором, потому что, честно говоря, не верила его словам. Ближе к концу войны — я это поняла по письмам армейских медсестер, которые усердно проявляли сострадание и смягчали правду, описывая последние минуты жизни военных, умерших в госпитале, — полковники и ротные командиры до того устали расписывать для скорбящих родственников ужасные подробности, что количество офицеров, погибших от пули в голову или сердце и умерших быстро и без боли, перешло все границы разумного. Но когда несколькими днями позже письмо из Италии подтвердило слова полковника, я поняла, что он не пытался щадить мои чувства и что Эдвард избежал участи Виктора[2] благодаря мгновенной смерти, которую, как он сам всегда говорил, он бы предпочел слепоте.

На протяжении длительного выздоровления полковника я довольно бесцеремонно ему надоедала, поскольку была уверена, что он знает гораздо больше, чем говорит. Позже в том же году мой знакомый рассказал мне о случайно услышанном в поезде разговоре между «Шервудскими лесниками», участвовавшими в сражении 15 июня. Один из них упомянул, что у него был «очень хороший командир, худощавый темноволосый малый… настоящий псих. С первого взгляда и не скажешь, что британец, но черт подери — он вообще не знал, что такое страх». По утверждению этого человека, фамилия офицера была Бриттен, и он вполне заслуживал Креста Виктории за то, что отбросил врага назад во время той «заварушки» на плато.

Такая признательность рядового, восхищавшегося своим командиром, была, конечно, вещью довольно распространенной, но во мне зародилась уверенность, что эта признательность не беспочвенна. Я была готова согласиться, что полковник вполне заслужил свой Крест королевы Виктории, если пойму, почему, по мнению солдат, Эдвард его тоже заслуживал. Поэтому, все так же страстно желая узнать правду, которая оставалась от меня скрыта, я принимала редкие, делаемые из вежливости приглашения полковника на обед или чай, всякий раз пытаясь его разговорить, хотя всегда чувствовала себя с ним не в своей тарелке. Я даже заставила себя пойти в Букингемский дворец на вручение ему Креста Виктории.

Но все было бесполезно. Добавив Крест к коллекции своих наград, полковник, кажется, стал бояться, что каждая встреченная им девушка желает выскочить за него замуж. Его опасения были вполне понятны: увешанный орденами, рано возмужавший, перенесший серьезное ранение, бледный и кареглазый, с внешностью потрепанного жизнью крестоносца, он был видным молодым человеком, высоким и привлекательным. Будучи на тот момент настолько озабочен своими военными достижениями, он вряд ли мог понять, что никакие его награды не заставят меня видеть в нем никого, кроме чопорного офицера, наделенного всеми военными доблестями, которому, однако, не достает воображения и доброжелательности, и что мне совсем нет дела до его наград — мне нужна была только информация.

Чем усерднее я его преследовала в надежде узнать интересующие меня подробности, тем решительнее он избегал встреч. Позже, после Дня перемирия[3], я и вовсе потеряла его из виду.

До того, как он, перед самым окончанием войны, отправился на фронт, 11-й батальон «Шервудских лесников» оставил деморализованных австрийцев на милость ликующим итальянцам и вернулся во Францию, где последние из оставшихся в живых офицеры роты Эдварда погибли во время заключительного большого наступления. Так что теперь я уже никогда не узнаю, действительно ли во время той контратаки на плато мой брат проявил настоящий героизм.

                                                                            5

Но, даже узнай я всю правду, это не имело бы большого значения в тот период, — по мере того как внезапно наступившее молчание после нашей четырехлетней переписки постепенно доводило до моего потрясенного ума тот факт, что Эдварда больше нет, я чувствовала, что не способна воспринимать какую-либо новую информацию или оценивать ее значимость.

Наша окончательная разлука была до того невероятной, что сама жизнь потеряла реальность. Я никогда не думала, что смогу жить без этого дружеского плеча, к которому привыкла с самого детства, без этих идеальных отношений, в которых не было ни ревности, ни тревог — лишь глубочайшее доверие, привязанность и взаимопонимание. Тем не менее я оказалась в мире, лишенном этого постоянного утешения, полная жизни против своей воли. Да, я продолжала жить и даже смогла разобрать его вещи, когда их вернули из Италии, и нашла среди них сборник «Муза на фронте» с вложенным в него моим стихотворением. Посланный мной, он дошел до адресата уже после боя, Эдвард так и не открыл его и ничего не прочитал. Именно тогда я окончательно поняла, что он умер, даже не узнав о моей попытке показать, как сильно я его люблю и восхищаюсь им.

Так начался период моего затворничества, унылого, глубокого и долгого. Я перестала следить за тем, что происходит на войне. Не имея больше надежды, а потому и страха, я не открывала «Таймс», даже чтобы прочитать списки погибших, и неделями оставалась в неведении, что немцы уже начали двигаться по дороге между Амьеном и Сен-Кантеном, но не в том направлении, в котором они грохотали сапогами в марте, а в обратном.

Тот июль запомнился мне жарким и засушливым. Над высохшей корнуэльской почвой, под палящим солнцем молочно-голубые колокольчики висели в безветренном воздухе, не шелохнувшись. Сидя чуть ниже двух полей, засеянных овсом и частично маком, на скалистом берегу Западного Пентайра и наблюдая за скользящими по морской глади замаскированными судами, казавшимися нереальными кораблями из сновидений, я чувствовала: мысли причиняют такую боль, что надо гнать их от себя, надо продолжать мой безумный роман о войне во Франции. Но сюжет становился таким мрачным, а персонажи и место действия настолько узнаваемыми, что отец Роланда, которому я показала рукопись, как только ее закончила, посоветовал ее не печатать, иначе мне не избежать судебных разбирательств. На самом деле, мне это не грозило — ни один издатель не горел желанием брать такой сырой образец полухудожественной прозы, — но я последовала его совету и убрала рукопись подальше в шкаф, где она и лежит до сих пор.

Однако в один из совершенно не запомнившихся мне дней тех пустых недель небольшой томик моих военных стихотворений «Стихи Добровольческого медицинского подразделения» был незаметно выпущен в этот безразличный мир. Мать Роланда содействовала его публикации и написала краткое вступление, но мои стихи, естественно, ничуть не всколыхнули и без того богатые воды современной военной литературы. Лишь в разделе «Краткие обозрения» литературного приложения к «Таймс», сегодня известного посвященным как «общая могила», появилась крошечная, но на удивление благосклонная рецензия, и я до сих пор изредка переписываюсь с фермером-овцеводом из Квинсленда, который волей случая наткнулся на мою книгу, когда был в Англии в составе Австралийских экспедиционных войск, и по какой-то неведомой причине нашел для себя отраду в моих бесхитростных строчках.

К середине сентября, после того как мы наняли трудолюбивую горничную Бесси, у меня вроде как и не осталось причин сидеть дома. Я больше не чувствовала особого интереса к воинской службе, но смерть Эдварда сделала невозможным мое возвращение в Оксфорд, да и армия стала уже привычкой, переломить которую могло лишь окончание войны. Хотя турки тысячами сдавались в плен Эдмунду Алленби[4] в Палестине, а британцы успешно вели наступление между Аррасом и Альбером, отбрасывая немцев с рубежей, удерживаемых ими еще с 1914 года, до меня все еще не доходило, что происходит нечто необычное, и даже падение Болгарии в конце сентября, казалось, не имело особого значения.

Итак, в третий раз я как сомнамбула отправилась в Девоншир-Хаус на беседу с леди Оливер. Я надеялась, что служба за границей поможет мне вернуть жизненные силы и ясность мысли, как это уже случалось дважды, но обнаружила, что заграничная служба для меня закрыта. Как мне сказали, теперь существовало «правило» (один Бог знает, чья светлая голова его придумала), что служащие Добровольческого медицинского подразделения, в одностороннем порядке расторгнувшие свои контракты, неважно по какой причине, не могли быть отправлены за границу, пока не прослужат определенный срок в госпиталях на родине, — обычное требование для тех, кто до этого вообще не служил.

Так выяснилось, что я не могу поехать ни в одно из мест, где мой немалый опыт по обработке ран в боевых условиях хоть кому-то пригодится, хотя каждый месяц довольно много «зеленых» добровольцев отправлялись за границу, а знания о первой медицинской помощи приобретались ими за счет и без того загруженных работой сестер и самих раненых. Вместо этого Красный Крест пошел на другую крайность: они отправили меня в крупную гражданскую больницу, где было несколько отделений для военных. В этой книге она будет называться больницей Сент-Джуд.

   

                                                                            7

Мой хирургический опыт вполне можно было использовать в Девонширском госпитале в Бакстоне. Там он оказался бы полезен, и, может быть, хоть кто-то, наконец, узнал бы, что этот опыт у меня есть. В Сент-Джуд не было ничего отрадного, я не встретила никого, кто хотел бы помочь раненым терпеть и бороться. «Оставь надежду всяк сюда входящий» — вполне могло быть написано на ее мрачных дверях. Я и по сей день не могу без содрогания проходить мимо этого неприветливого викторианского здания из коричневого кирпича, отделанного серым камнем.

Некоторых из нас, меня в том числе, поселили недалеко от больницы, в большом особняке при церкви, где мы заняли комнаты для слуг. Маленькие каморки, по крайней мере, давали возможность уединиться, но кто-то опять, как в Денмарк-Хилл, посчитал, что одной душевой с ограниченным запасом горячей воды в темном подвале хватит на всех, хотя мы весь день имели дело с инфекционными заболеваниями и перевязкой гнойных ран.

Никто из нас не стал бы возражать против комнатушек для слуг и даже против нашего жалкого подобия ванной, если бы весь остальной особняк был занят. Жилье в военном Лондоне, как мы все теперь знаем, ценилось дорого, и найти его было нелегко, но мы не могли отделаться от чувства, что недостаточно хороши для того, чтобы спать в пустых спальнях, или не настолько важны, чтобы, замерзнув и устав, мыться в неиспользуемых ванных комнатах на верхних этажах огромного дома, а это, конечно, отнюдь не порождало тот радостный, жизнеутверждающий дух, благодаря которому молоденькая девушка может полюбить свою работу.

Время от времени, когда наш хозяин-священнослужитель был в резиденции, нескольким медсестрам поступало приглашение — по сути, приказ — выпить кофе с ним и его супругой. Однажды в воскресенье вечером удостоилась приглашения и я — у меня в тот день не было дежурства и я уже собиралась поехать в Кенсингтон. И хотя я знала, что со стороны священника это был просто жест доброй воли по отношению к служащим Министерства обороны, занимавшим ряд каморок в его особняке, это проявление великодушного деспотизма наполнило меня необычайной яростью.

Я с негодованием подумала, что на этой стадии войны не собираюсь предаваться благочестивым рассуждениям о моем долге перед Богом, Королем или Государством. Эта ненасытная троица уже отняла у меня самое дорогое, и, если эти потери продлятся, жалкие остатки моих писательских способностей, которые я когда-то усиленно пестовала, исчезнут без следа, как исчезли люди, которых я любила. Стать роботом — было на тот момент моим единственным спасением: работать чисто механически и даже не притворяться, что мною движут какие-то идеалы. Мысли были слишком опасны. Если я начну размышля<

Оставьте свой голос:

451
+

Комментарии 

Войдите, чтобы прокомментировать

s_rz
s_rz

Автор, спасибо за пост! Я тоже подробно читала про эту историю после просмотра фильма, и очень нравится сам фильм, отлично сыграли все, особенно отношения брата и сестры. Очень тяжёлая сцена когда умер Эдвард( Видела даже фотографию дочери настоящей Веры Бриттен с Алисией Викандер после выхода фильма

Niki-tiki
Niki-tiki

Почему-то в трагических ситуациях запоминаются странные и незначительные вещи...для повседневной жизни...разбитая вещь,несуразно одетый человек..и.т.д...Я всегда это называю «запахи смерти».

GorgeousGeorge
GorgeousGeorge

Большое спасибо за пост!

Winter_Princess
Winter_Princess

Спасибо, очень жаль, что эту книгу до сих пор не перевели на русский язык, я бы даже её купила в печатном варианте.

Basurmanka
Basurmanka

Думаю правильное название леса по русски будет звучать как Плугстерт. Если читать по голландски/фламандски.

Svetusikislove
Svetusikislove

Очень хороший пост! Я сама недавно вспоминала про этот фильм и хотела сделать пост. Страшное военное время, потерять всех в таком юном возрасте и потом всю жизнь жить с этим(((

Помню как искала книгу и очень расстроилась, что ее не перевели у нас.

Жаль, что такой пост немногих привлёк. Может надо было Викандер на превью поставить?

Winter
Winter

А меня поразили его стихи, как можно так тонко чувствовать и на контрасте с этим приравнивать жизнь простого солдата к бесполезной и непримечательной жизни растений?!
Как он сравнил братскую могилу офицера из высшего класса и рядового солдата перекликается почти с синим цветом фиалки на кровавой земле. Жизнь великая и жизнь никчемная.
Все таки Вера, несмотря на высокое происхождение, не чуралась тяжелой работы медсестры.
Автор, спасибо, это я сейчас ее дневник читаю « Chronicle of Youth»

Bijou
Bijou

Спасибо большое, не слышала ни по книгу, ни про фильм. Мимо фильма я прошла, скорее всего, из-за Алисии. Но после вашего поста захотелось посмотреть. Книгу на русском прочитала бы, жаль .что нет перевода.

Сейчас на главной

Серебро и бронза для России и скандал с пощечинами: итоги шестого дня Олимпиады

Серебро и бронза для России и скандал с пощечинами: итоги шестого дня Олимпиады

Новости 22547 61
Друзья принца Гарри по Итону и армии просят не писать в мемуарах об их совместных похождениях и "гедонистической юности"

Друзья принца Гарри по Итону и армии просят не писать в мемуарах об их совместных похождениях и "гедонистической юности"

Монархии 16749 58
Битва платьев: Барби Феррейра против Пегги Гу

Битва платьев: Барби Феррейра против Пегги Гу

Битва платьев 3576 10
Айза Долматова обратилась к президенту Индонезии с просьбой освободить из тюрьмы ее бывшего мужа Дмитрия Анохина

Айза Долматова обратилась к президенту Индонезии с просьбой освободить из тюрьмы ее бывшего мужа Дмитрия Анохина

Новости 23322 108
Нюша показала новые фото с округлившимся животом и рассказала, как протекает ее беременность

Нюша показала новые фото с округлившимся животом и рассказала, как протекает ее беременность

Звездные дети 13272 38
Сергей Безруков рассказал об отсутствии детей в браке с первой женой Ириной: "Это была большая проблема"

Сергей Безруков рассказал об отсутствии детей в браке с первой женой Ириной: "Это была большая проблема"

Звездные пары 35367 326
Юлия Снигирь, Рената Литвинова, Полина Аскери и другие на закрытии фестиваля "Новая женственность" в Москве

Юлия Снигирь, Рената Литвинова, Полина Аскери и другие на закрытии фестиваля "Новая женственность" в Москве

Светская жизнь 17550 52
Экс-продюсер Светланы Лободы Нателла Крапивина рассказала о личной жизни: "Я рассталась с человеком, но чувства остались"
"Мамочка на стиле": Кристина Орбакайте восхитилась новым образом Аллы Пугачевой
Инсайдеры рассказали, почему на свадьбе Китти Спенсер и миллиардера Майкла Льюиса не было ее отца
Модный дайджест: от Майли Сайрус в аниме до скандала вокруг Vetements, "укравшего" образы Славика с Украины
Дженнифер Лопес и Бен Аффлек отдыхают в Италии: новые фото
СМИ: Джордж и Амаль Клуни, возможно, снова ждут близнецов
Джейми Ли Кертис рассказала о трансгендерном переходе сына: "С гордостью наблюдала, как сын стал дочерью"
Скарлетт Йоханссон подала в суд на Disney из-за гонорара за фильм "Черная Вдова". Кинокомпания ответила на иск
Триумф российских рапиристок и вылет теннисиста Медведева: чем запомнился седьмой день Олимпиады в Токио
Леди Гага, неузнаваемый Джаред Лето, Адам Драйвер и Сальма Хайек в первом трейлере фильма "Дом Gucci"
Битва платьев: Дженнифер Лопес против Виктории Шеляговой
"Ей грозит тюремное заключение": суд обвинил Шакиру в неуплате налогов на сумму 14,5 миллиона евро
Качели, горки, аквапарк: Марина Александрова отдыхает с детьми в Европе
Светлана Лобода показала, как проходят ее каникулы с дочерьми
Виктория и Дэвид Бекхэм отдыхают с детьми в Италии
Голливудский юрист прокомментировал судебный спор Джоли и Питта об опеке: "Он обойдется им в миллионы"
Психотерапия, спорт, книги и подруги: Дарья Мельникова рассказала, как переживала развод с Артуром Смольяниновым
"Счастье быть мамой": Алсу опубликовала новые фото с дочерьми Микеллой и Сафиной