Контент опубликован пользователем сайта

Про звезд

Игги Поп, Боно, Том Хенкс, Энтони Хопкинс

9
Игги Поп, Боно, Том Хенкс, Энтони Хопкинс

Игги Поп Музыкант, 59 лет, Майами Когда я лежал в психушке, мой психоаналитик дал мне совет, которым я часто пользуюсь. Он сказал: «Прежде чем что-то делать, подумай, сможешь ли ты из этого выбраться». Хорошая мораль для нашего времени. Этот совет принес мне много пользы. Возле моей школы по субботам устраивали дискотеки. Снимали для этого сарай. Однажды, когда мне было четырнадцать, объявили, что приедет выступать Джерри Ли Льюис. Он приехал и хмуро на нас посмотрел. Все остальные светились эстрадными улыбками, а он и не думал. Его волосы были цвета беленого шелка, он был в смокинге и выглядел как блондинистый Дракула. Подойдя к пианино, он стукнул по нему ногой и сказал: «Я не буду на этом играть». Он услышал, что оно расстроено и ушел со сцены. Впервые мне захотелось стать музыкантом, когда мы ехали по двухполосному шоссе в Мичигане. Я сидел сзади в кадиллаке 1949 года — мой отец всегда знал толк в машинах. В динамиках Фрэнк Синатра пел: «Fairy tales can come true, it can happen to you if you’re young at heart» («Мечты сбываются, это может случиться, если ты молод сердцем». — Esquire). Отец подпевал. С того дня, когда люди спрашивали меня, кем я хочу стать, я отвечал: певцом. Потом, с возрастом, я стал понимать, что это не очень-то реально. И тогда я решил, что стану политиком. Мы жили в трейлере. На стоянке номер 96. А всего номеров было 113. Во всем этом лагере высшее образование было у двух людей — моих родителей. Мои родители уступили мне свою спальню, я переехал туда со своей ударной установкой. Отец сидел тут же, с пятимиллиметровой армейской стрижкой, и читал газету. Родители хотели развить во мне творческую жилку. Со временем их представление о творчестве стало растягиваться. Состарившись, они вдруг поняли: «О Господи, наш сын — Игги Поп». У меня нет особых предпочтений. Я предпочитаю пять долларов трем долларам. Вот, пожалуй, и все. Кажется, Господь нассал на всех моих врагов. Много лет меня мучило, что влиятельные люди, услышав мои песни, никогда их никуда не ставили. Им нравилась только музыка, которую я ненавидел, и я желал им смерти. В какой-то момент появился просвет. Я слышал свою музыку в барах, ее стали брать для телевидения и рекламы. Когда мои старые вещи сделались популярными, мне было неудобно выпускать новые, я боялся стать памятником в плохом районе, на который все срут. В туалете я ссу довольно редко. Я почти всегда ссу на заднем дворе или в саду, потому что мне нравится ссать на своей частной собственности. Я рассказываю жене всякие боевые байки, ничего от нее не скрываю. Мне кажется, это правильно, потому что, если уж кто-то хочет кого-то узнать, он должен чувствовать, что действительно его знает. Ну и получается, что коэффициент стыда уже довольно давно падает, а чистая радость — растет. Чем больше у меня денег, чтобы слоняться туда-сюда, тем меньше я туда-сюда слоняюсь. Секс может быть более фактической штукой, чем любовь. Ты знаешь, удался он или нет, понравился он тебе или нет. Ты не изменишь своего мнения об этом через десять лет. Я стал Игги, потому что у меня был босс-садист в музыкальной лавке. Я играл в группе The Iguanas. Желая унизить меня или напугать, он говорил: «Игги, принеси-ка мне кофе без кофеина». Это выводило меня из себя, ведь тогда крутых ребят называли Таб или Рок. У меня появилась кличка, которую знал весь город, и это было мучение. Както мы играли на разогреве у Blood, Sweat&Tears. За вечер мы заработали, кажется, пятьдесят баксов на всю группу. Зато у нас появилось много новых поклонников, и Michigan Daily напечатала о нас большую статью, в которой автор называл меня Игги. Я такой: «Бля! О нас пишут в прессе, но зовут меня Игги». Но что я мог сделать? Я знал цену пиару. Так что я приделал маленькое «Поп» на конце. Мне потребовалось тридцать лет, чтобы превратить это имя в то, чего мне хотелось. Когда-то я работал с Донателлой Версаче. Ее ассистент настаивал, чтобы я пользовался сортиром для знаменитостей. Мне это очень понравилось. «Конечно, я буду пользоваться вип-сортиром, я же сраная звезда!» Если уж у меня есть шмотка за 500 долларов, я ее изношу до полного уничтожения, такой я человек. Моя мать была святой. Она научила меня быть бесконечно милым. Знали бы вы, что приходится переживать после пары граммов дерьмового кокаина, четверти галлона «Джек Дениэлс» и ночи с отнюдь не лучшей телкой в твоей жизни, когда, проспав два часа, ты просыпаешься в утренний час пик и слышишь за окном гудки машин, все серо, холодно и хочется подохнуть. В такие моменты я сожалел о прошедшей ночи. Но не слишком долго. У меня никогда не было этого мачистского отвращения к :)ам, но я и Боуи? Никогда, никогда, никогда, никогда. Я не так уж однообразен. Как-то в журнале People вышла фотография, на которой я пылесошу пол. Иногда я его пылесошу, а иногда — заливаю его кровью. Многие пытались меня переиггипопить. Например, Джи Джи Эллин. На сцене он вытворял черт знает что: срал, трахался. Он перенял у меня эту черту и усугубил ее. Но это не заставило меня с ним соревноваться, наоборот, это меня напугало. Я увидел цвет своей блевоты — она была зеленой от желчи — и понял, что зашел слишком далеко и не могу больше продолжать. Зеленая блевотина дала мне шанс остановиться и осмотреться. Постепенно я завязал с наркотиками. Всегда ищите поляну, где никто еще не пасся. Все дело в крови. Христиане это использовали в истории с Христом. Ведь он что на самом деле сделал? Он ведь общался с запойными рыбаками. А когда его спрашивали: «Почему ты общаешься с проститутками и рыбаками?» — он говорил: «Потому что я нужен им». Вот это фраза, понимаете? Но нашему военизированному обществу на самом деле нужна кровь. Нам нужно немного крови. Нам нужно немного страдания. Вроде того, что индивид должен страдать во благо всех. Я с этим играюсь. Поначалу я смотрел на Иисуса Христа и думал: «Вот это ракурс!» Я под него косил. Но в конце концов на каком-то уровне — это все шоу-бизнес. Никогда не верил, что у U2 все это серьезно с китами. И в Beastie Boys с их Тибетом тоже не верил. Лучший совет от моего отца я получил совсем недавно. Я пытался определиться, с какой женщиной связать свою жизнь, и он сказал мне: «Слушайся продолговатого мозга, он скажет тебе, что делать». Я спросил свой продолговатый мозг, и тот ответил: «Хватайся за эту нигерийско-ирландскую телку. Не упусти эту крошку!» У меня до сих пор нет чувства, что я всего добился. Я все время неудовлетворен. Чувство, что добился, возникает у меня, только когда я слушаю какую-нибудь из своих мелодий, и мне нравится. Остальное эфемерно. В один вечер приятно, когда тебе нальют бокал вина на халяву, в другой — когда накормят, в третий — когда просто похлопают по плечу, но по большому счету — все это ни то ни се. Да, знаю, я выгляжу как сраный отморозок. Но у меня одна нога короче другой, и мне тут недавно сказали, что если я не начну все выравнивать, меня ждут большие проблемы в жизни. Европа — декадентское место. Она старше, измучена неподъемным весом веков тщательно записанной истории, так что все и вся там превращается в символ. Поэтому, наверное, песни, которые я написал в Европе, самые долгоиграющие — они все страшно символичные и очень легкие для понимания. В Нью-Йорке чувствуешь себя гораздо более одиноким. Возникает ужасное чувство изоляции и клаустрофобии, которое, конечно, тоже проходит по всем моим песням, которые я там недавно написал. Но теперь-то я живу во Флориде. Майами — один из главных морских портов Америки, и здесь такое дерьмо творится… Но тут же стоит какой-нибудь корабль — свадебный пирог, мать его, Carnival Cruise Line (одна из крупнейших американских компаний, занимающаяся круизами. — Esquire). На берегу — всякие шикарные особняки, а рядом «Камея» — старенький театр, в котором я играл в 1989-м. Там до сих пор мочой воняет. Правда, теперь это хип-хоп-бар. Самый вонючий и злой бар во всей Южной Флориде. Они там поставили огромный красный трон, на котором сидят девушки — надо сказать, довольно скудно одетые, омерзительные девки. В общем, город охренительно многообразный. Мне здесь очень нравится. Что делать, когда закончил дело всей жизни? Посмотреть на все хорошенько с утра. Большие перемены наступили для меня, когда тело стало помнить, как ему было плохо. Тогда я стал очень-очень сильным. Цигун — такая мощная форма энергии, что некоторые мастера в Китае, натренировавшись, могут ходить по папиросной бумаге, а двенадцать человек не могут сдвинуть их с места. Я достаточно напитался цигун, чтобы жить в шоу-бизнесе. Меня ничто не шокирует. Информация в наше время распространяется так быстро, что даже старушенция-ретроградка из Джоунсвилля, штат Южная Каролина, говорит: «А! Я слышала про Мэрилина Мэнсона и даже знаю, чем он занимается по ночам». Почти все рок-музыканты невероятные мудаки. Хотел бы я встретить не такого. Мне трудно смотреть вперед, поэтому я стараюсь оглядываться назад. Что я делал в тридцать девять лет? Я впервые проснулся с мыслью: ты будешь болен, пока не выработаешь план. Я сделал это, и все пошло хорошо. Так что на ближайшие двадцать лет у меня есть надежда. Боно image Музыкант, 46 лет, Дублин, Ирландия Отец всегда предостерегал меня от мечтаний, потому что мечты ведут к разочарованиям. Отсюда, конечно, моя мегаломания: отец опасался больших идей, а я только ими и интересуюсь. Я родился в пригороде. Что я знал о жизни? Моя мне была скучна. Даже там, где я рос, я постоянно ночевал не дома — у меня просто страсть к путешествиям. Это не желание учиться и не способ написать новую песню, а что-то гораздо более эгоистичное. Я люблю называть это интеллектуальным любопытством, но может быть, я просто вуайерист-любитель. У меня ненасытные глаза. Насилие в пригородах порождается их уродством. В Ирландии в семидесятые многие районы строились коррумпированными строителями. Они не закладывали в планы инфраструктуру и декоративные элементы. Они обезличили Дублин. И спустя поколение насилие вернулось к ним. Из-за подобных схем застройки, как например в Таллахте, 27 тысяч юношей, от двенадцати до восемнадцати лет, каждую ночь шлялись по улицам. Это целая армия. Людям просто было некуда пойти. Мой брат, работавший в национальной авиакомпании, выяснил, что может дешево покупать самолетную еду. Он приносил эти запакованные обеды и заполнял ими холодильник. Я ел их, приходя домой из школы. Школа была возле аэропорта, и когда там решили ввести ланчи, их стали покупать в аэропорту. Так что и на ланч я ел ту же сраную еду для авиапассажиров. Этого оказалось достаточно, чтобы теперь я питался только в дорогих ресторанах. В отрочестве все постоянно думают о смерти, и я здесь не исключение. Я очень мучился, не знал, кто я и где. Но с возрастом я стал нетерпим к таким мыслям. Мне было тяжело, когда Майкл (Хатченс, друг Боно. — Esquire) покончил с собой, потому что я знаю, как человек может забраться в черную дыру и уже не выбраться оттуда. Чем больше он старается, тем больше становится дыра. Я часто думаю: господи, если бы он помедлил полчаса, и отчаяние отступило, он был бы все еще здесь. Но глядя на людей, которые борются за пищу и воздух в Африке, которые молят о жизни, я злюсь при мысли о тех, кто бросается этой жизнью. Я думаю, что одержимость юностью — это пережиток шестидесятых. Некоторые умирают в семнадцать лет и откладывают похороны до тех пор, пока им не стукнет семьдесят семь. Я вижу много мертвой молодежи и много живых стариков. В нашем районе процветал алкоголизм, люди постоянно торчали в пабах. Мы были молодыми, наглыми и мы не хотели идти этим путем. Выпивка — это ловушка, поэтому мы не пили. Мы смотрели Монти Пайтона, изобрели свой собственный язык, называли друг друга вымышленными именами и необычно одевались. Отсутствие жалости к себе — одно из качеств, которыми я хотел бы обладать. Оно больше вceгo восхищает меня в людях. Во время нашего первого тура по США мы играли в клубах для шестидесяти или семидесяти человек. Танцплощадки пустовали. Я покидал сцену, садился за столики к слушателям, пил из их стаканов и целовал их девчонок. Это было весело. Мне нравилось сливаться с залом. Многие американцы согласятся, что Америка построена на крови. И кровь все еще вопиет из ее земли. Люди, которые сделали Америку своим Новым Светом, приобрели плохую карму, жестоко обращаясь с местным населением и культурой. Но высаживаясь на американские берега, они крепко держались за идею равенства. Насилие, которым был проложен путь к равенству, — позорно, но сама идея не стала от этого хуже. Сама идея — чиста, место, где ее осуществили, — нет. Я хотел бы вести жизнь, которую вы бы назвали набожной. Но я плохая реклама для бога. Много лет назад мой друг собирался жениться, но был на мели, так же как и я. Но я почему-то знал, что тем или иным путем, неизвестно как, я смогу оплатить его свадьбу. Я был как ребенок, которому кажется, что всякая его молитва будет услышана. В своей детской наивности я думал: «Знаешь, на коробке с хлопьями написано о конкурсе, в котором можно выиграть машину. Мне следует просто вырезать и послать картинку. Я точно выиграю машину и отдам другу». Так или иначе, я не стал участвовать в конкурсе, а день свадьбы все приближался. Тогда я подумал, что выиграю деньги на скачках. В ближайшие выходные проходили Грэнд Нейшнл — крупнейшие скачки в Ирландии. Я сказал себе: «Вот оно! Теперь мне нужна наводка». В день скачек я сидел в баре «Лебедь и Печать» в Корке и думал, что осталось только пятнадцать минут, а я не знаю, на кого ставить. Тогда из уборной вышел какой-то бродяга, странный тип с собакой, и дал мне наводку. К сожалению, я забыл имя лошади, что-то вроде Позолоты. «Ставь на Позолоту в Грэнд Нейшнл», — прошептал он. Я пошел к букмекерам и поставил на нее восемнадцать фунтов — все, что у меня было. И даже не стал смотреть забег. Я был совершенно уверен в себе. Была ли это вера? Я не знаю. Три часа спустя я пришел обратно и получил около пятисот фунтов. Я отдал их другу, и он женился. С возрастом твои представления о хороших и плохих парнях меняются. Переместившись из восьмидесятых в девяностые, я перестал бросать камни в символы власти и насилия. Я начал бросать камни в свое лицемерие. Тогда я начал видеть мир в другом свете, где я часть проблемы, а не часть решения. Во мне очень много от коммивояжера. Я продаю песни — от двери к двери, из города в город. Я продаю мелодии и слова. А как политик я продаю идеи. Путин в шутку попросил меня поработать над российским внешним долгом. Он был безупречно вылизан, каждый волосок на своем месте. Очевидно, он человек большого ума и обаяния. В ответ я рассмеялся, позируя для одной из самых ужасных для меня фотографий. Это было в Генуе на встрече «восьмерки». Город выглядел как линия фронта, многие пострадали во время маршей протеста. Один человек был убит итальянской полицией, а меня фотографировали по другую сторону ограждений, где я смеялся шуткам политиков. Но я приехал туда не задавать вопросы о Чечне. Возможно, мне вообще не следовало приезжать. Я знаю, что смотрелся бы гораздо лучше, стоя с носовым платком, повязанным на лицо, и с бутылкой зажигательной смеси. Но я глубоко убежден, что только тщательно все обдумав и обеспечив мирную поддержку, мы можем делать свое дело. Это не имеет отношения к правым или левым. Мой любимый политик — Горбачев. Он по-настоящему душевный человек, который мужественно следовал своим убеждениям и совершенно открылся для критики. Многие презирают его, поскольку он разрушил эту старую махину. Но без него у двадцатого века мог быть совсем другой конец. Никогда не верьте артисту, артисты врут лучше всех. Это их хлеб. Религиозный инстинкт проявляется в игре, в чтении гороскопов, в йоге — везде. Подразумевается, что мы живем в светском обществе, но я смотрю вокруг: все ударились в религию. Люди полны суеверий, они молятся, когда заболевают раком. Прошло всего двести лет со времен Просвещения, но наука уже снова склоняет голову. Рай похож на земную жизнь, только без земного зла, которое царапает, кусает и запугивает людей. Так мне кажется, но я не знаю наверняка. Мне не хватает воображения, когда я раздумываю над вопросом «сколько мне будет лет в раю?». Когда мне нечего сказать, я сразу пишу об этом песню. Как автор, я не могу соврать. Как исполнителю мне мешают врать долбаные высокие ноты, которые мне постоянно приходится брать. Они не получаются, пока я совершенно не войду в образ. Это делает меня честным на сцене. Мы все должны заниматься благотворительностью, особенно те из нас, кто находится в привилегированном положении. Но куда больше меня интересует справедливость. Наша кампания за отмену долга (кампания Drop the Debt за отмену стомиллиардных долгов беднейших стран мира, в которой участвуют Боно и Том Йорк из Radiohead. — Esquire) мотивирована чувством справедливости. Требовать у внуков выкуп за долги их дедов несправедливо. Не позволять беднейшим из бедных торговать в наших магазинах, рекламируя при этом свободный рынок, — несправедливо. Всякий писатель — журналист, если он вообще чего-тo стoит. Я чуть не погиб в одном из самых страшных терактов в Ирландии. Каждый день, возвращаясь из школы, я проезжал через центр города — я добирался на двух автобусах, с пересадкой. Возле автобусной остановки было кафе, в котором, когда у меня были деньги, я пил кофе или читал музыкальные журналы. Однажды, через пятнадцать минут после того, как я оттyдa ушел, всю улицу, на которой оно находилось, разнесло на куски. Прямо у выхода взорвалась бомба. Когда продаешь много своих дисков, легко стать мегаломаном и считать, что ты можешь изменить порядок вещей. Если просунуть в дверь плечо, она может открыться. Потому я каждый раз нервничаю, встречаясь с политиками. Мне кажется, они должны нервничать, ведь я представляю сирых и убогих. И что бы вы ни думали о боге, кто он, существует ли он, большинство согласится, что если бог существует, у него припасено специальное местo для бедняков. Бедняки там, где живет бог. Восьмидесятые были уродским временем: огромные прически, накладные плечи. Я смотрю на восьмидесятые как на некрасивое и негламурное время. U2 — единственное явление восьмидесятых, которое заслуживает внимания. Я хочу видеть все сам, а не посредством газет и телевидения. Ты можешь сидеть в прохладной комнате, за зеркальным стеклом процветания, а можешь разбить его и выйти. Я люблю видеть все сам, мне не нравятся подержанные картинки. Религия может быть враждебна богу. Там, где было убеждение, появляется список инструкций, там, где люди жили по вере, — догма, там, где раньше правил Святой Дух, — общество, управляемое человеком. Послушание приходит на смену послушничеству. Я вспоминаю одну мессу в Никарагуа. В самом конце священник достал список убитых. Он называл их по имени: «Родриго Омарес!», и все прихожане откликались: «Presente!». «Мария Гонсалес!» — «Presente!»… Он читал свиток умерших, и паства отвечала: «Presente» — «Присутствует». Я знаю, что идеализм не крутят по радио, его не увидишь по телевизору. В горячей ротации — ирония, сознательность, ухмылка и усталые шутки. Я все это перепробовал. Идеализм всегда в осаде, окруженный материализмом, нарциссизмом и всеми прочими измами безразличия. Восьмидесятые для меня были тюрьмой самосознания: «О господи, я делаю деньги! Я, должно быть, хорошо продаюсь. Подожди-ка, я ведь никого еще сегодня не трахнул». Сейчас я не чувствую, что должен кому-то что-то доказывать. Обо мне никогда не говорили «он из тех, кто женится». Но я встретил самую необычную женщину в мире и не мог позволить ей уйти. То, что происходит в Африке, противоречит всем идеям, в которые мы верим. Идее ближнего, идее цивилизации, идее равенства, идее любви. Вы можете просто забыть обо всем этом. То, что Африка говорит о Европе и Америке, опустошает. Она говорит, что мы построили наши правительства и парламенты на песке, потому что если бы мы правда верили в то, что говорим, мы не позволили бы двадцати трем миллионам африканцев умирать от СПИДа. У меня есть друг Гагги, с которым я дружу с детства. Каждый раз, когда у него был день рождения, что бы он ни получил в подарок, деньги или вещи, он делил все со мною пополам. Он научил меня делиться. Это поразительно, поскольку дети обычно не делятся друг с другом. В Америке каждый придурок может приобрести ствол, а нам довелось повстречать много придурков на своем веку. В конце восьмидесятых мы участвовали в туре памяти Мартина Лютера Кинга. Перед выступлением в Аризоне мне стали угрожать. Это обычное дело, но время от времени полиция и ФБР воспринимают угрозы всерьез. В послании говорилось: «Не выступай больше, а если будешь выступать — не пой „Pride“, потому что иначе я разнесу тебе башку, и ты не сможешь этому воспрепятствовать». Конечно, выходя на сцену, я выбросил это из головы, но во время исполнения песни «Pride» я подумал: «О господи! Что если кто-нибудь прячется в толпе или в стропилах здания с пушкой?» Я просто закрыл глаза и допел куплет с закрытыми глазами, постаравшись сконцентрироваться на красоте, внушенной песней. В конце куплета я открыл глаза, и увидел Эдама, вставшего передо мной. В такие моменты понимаешь, что значит быть в группе. Последние слова моего отца были «идите на хер». Я лежал с ним в больничной палате, и услышал крик. Поскольку до этого он только шептал, я вызвал медсестру. Она спросила его: «Боб, вы в порядке, вам что-нибудь нужно?» — мы оба наклонились к нему, потому что он стал шептать. «Боб, вы в порядке? Повторите пожалуйста, что вы сказали». Он сказал: «Идите на хер! Вы когда-нибудь отвалите? Заберите меня отсюда. Это же тюремная камера». Это были последние его слова. Слабость хороша тем, что она заставляет искать друзей. Ты ищешь в других то, чего нет в тебе. Мелодии, которые я слышу в голове, гораздо интереснее тех, что я могу сыграть. Если бы рядом не было Эджа (Дэйв Эванс, гитариcт U2. — Esquire), который очень одарен музыкально, я потерял бы всякую надежду. Кто-то сказал: «Не суди обо всех своих поклонниках по тем из них, кого ты встречаешь». Но мне не приходится об этом беспокоиться: поклонники U2 — люди в основном спокойные, и у нас с ними хорошие отношения. Хотя иногда и они заходят слишком далеко. А сумасшедшие, которые отказывают нам в праве на частную жизнь и роются в нашем мусоре, — это не наша аудитория. Когда я впервые приехал в Лос-Анджелес, в 198o-м, я хотел посетить дом Боба Дилана и Брайана Уилсона. Это первое, что пришло мне на ум. Их музыка оказала влияние на всю мою жизнь. Я не мог отплатить им за это, я хотел просто прийти и выразить свое почтение, сказать спасибо. Тогда я подумал, что им, может быть, не хочется выслушивать мои благодарности. И не пошел к ним. Так что я проявляю терпимость. Когда люди приходят ко мне домой, я не гоню их сразу, а объясняю: «Я не могу поговорить с вами сейчас. Почему? Например, потому что в таком случае моя жена разведется со мной». На подсознательном уровне все мы ищем внимания. Мне хватает его на работе, и я избегаю его в частной жизни. Но с другой стороны, сейчас я почему-то беседую с вами для публикации в прессе, почему-то часто я пожимаю руки странным президентам перед камерами. Что говорит об этом ваш карманный психологический справочник? Жена Эджа, Айлинн, дала мне саундтрек к фильму Дэвида Линча «Синий бархат». Я поставил его на автоповтор и заснул. Когда я проснулся, у меня в голове были слова и мелодия. Я подумал, что напеваю песню с саундтрека, но оказалось, что нет. Я записал ее. На репетиции я сыграл эту песню, и повторял: «Какой гений Рой Орбисон». Я сказал, что это могла бы быть его песня, что мы должны закончить ее для него. После концерта раздался стук в дверь. Джон, наш охранник, объявил, что пришел Рой Орбисон и хотел бы поговорить с нами. Все посмотрели на меня, будто у меня выросла вторая голова. Он вошел, этот прекрасный, скромный человек, и сказал: «Мне очень понравился концерт. Не знаю почему, но он меня очень тронул. Нет ли у вас, ребята, песни и для меня?» Позже я закончил песню вместе с ним, и она стала названием его альбома. В чем разница между очень хорошей песней и великой? Я думаю, за хорошую песню ты можешь принимать похвалу, а за великую — нет. Ты на нее просто наткнулся. Ты можешь оказаться в том месте, где это случается. Для некоторых людей такое место — хаос. Для некоторых — влюбленность. Для некоторых — ярость. Для некоторых уединение от мира, для некоторых — подчинение миру. Для меня — все вместе. Мик Джаггер очень консервативен. Даже его манера одеваться вне сцены отдает яхт-клубом. Я думаю, он играет роль. Когда он начинает петь, он влезает в шкуру другого человека по имени Мик Джаггер. Однажды одна из его дочерей подошла ко мне и сказала: «Люди думают, что мой папа дьявол, и он позволяет им так думать!» Но при этом он очень англичанин, очень старомоден, и… любит крикет! Кейт Ричардс — настоящий англичанин. Он прикурит вам сигарету, уважительно разговаривает с женщинами и не позволит себе грубой ремарки в их присутствии. Он — хемингуэевский герой, старик и море или что-то вроде того, настоящий пират. Он с благородством относится к людям и круче всякого из них. Но никто не круче наркотиков и алкоголя. Побеждает всегда одна позиция: превосходство веры над страхом. Представляй, о чем ты говоришь, знай своего оппонента. Не ввязывайся в спор, если не можешь выиграть его. Делающий добро в Африке не может проиграть. Я могу прийти в высокий кабинет, где на меня будут смотреть как на экзотическое растение. Но через несколько минут они не будут видеть меня, а будут слышать только мои слова. И слова мои обладают нравственной силой, которую невозможно отрицать. История, также как и бог, на стороне этой силы. Политика напоминает производство сосисок: если знать, что туда кладут, никогда не станешь их есть. У хорошего политика должен быть музыкальный слух. У всех сколько-нибудь хороших политиков есть общее — способность услышать мелодию сквозь шум идей и мнений и понимать: этим мы должны сейчас заняться, это важнее прочего. Они подобны продюсерам в музыкальном бизнесе. В средствах массовой информации мы видим бедных африканцев, умирающих от голода, — странных людей на заднем дворе, которых мы не хотим считать своей семьей. Но если вам нравятся ваши кроссовки и джинсы, сделанные в развивающихся странах, вы уже связаны с этими людьми. И вы уже не можете пренебречь их проблемами. Они живут на вашей улице. По старому определению щедрости, богатый человек должен заботиться хотя бы о бедняках со своей улицы. И знаете что? Теперь эта улица проходит через весь земной шар. Десять лет назад Али сказала мне: «Ты знаешь, я полюбила тебя, потому что в твоих глазах было лукавство. Ты был наглым, ты был бесстрашным и ты меня смешил. Теперь ты стал очень серьезным». Том Хенкс image Знаете, как бывает: посмотришь на фотографию и вдруг вспомнишь, что ты делал до этого момента и после, весь остаток дня? У меня так происходит даже с фильмами, про которые я уже сто миллионов лет как забыл: стоит увидеть эти снимки, и сразу всплывают в памяти все тогдашние ощущения. Я гляжуна снимок времен «Тернера и Хуча» и вспоминаю, как пахло на причале в Сан-Педро. Вспоминаю курицу с рисом, которую каждый день ел на обед. Так что эти снимки стали для меня чем-то вроде семейного альбома с историей всей моей работы. Перед началом съемок ты можешь прийти на площадку и сказать: посмотрите, до чего же все это смешно. Как нелепы все эти штативы, кран с камерой, ящики-подставки и прочий инвентарь. Или в съемочном павильоне, среди декораций, — тебя окружают любопытные и в то же время донельзя измотанные люди, которые держат микрофоны, прокладывают кабель и возятся со светом. Снимок может поймать это — и для меня это очень важно. Потому что, начав играть, я перестаю замечать все эти вещи. Ведь если вы будете обращать внимание на искусственность происходящего, то не сможете войти в роль. Ваша концентрация должна стать этаким защитным скафандром, пузырем вокруг вас. Часто кто-нибудь из съемочной группы спрашивает: «Здесь я нормально стою? Не мешаю?» А я отвечаю: «Я вас даже не вижу». Что мне напоминают эти снимки из «Форреста Гампа», так это мой приезд в Нью-Йорк, когда я был молодым и только пытался сделать актерскую карьеру. Моему первому сыну еще не было и двух лет. Мы кое-как перебивались на пособие по безработице от штата Огайо: мне назначили его после моего участия в Шекспировском фестивале на Великих озерах. Я получал чеки как безработный и относил их в банк «Кемикл» на углу Сорок четвертой и Бродвея, но сразу мне наличных не давали. Приходилось оставлять чеки и ждать, пока по ним выдадут деньги. Дошло до того, что у меня остались последние двадцать пять долларов. Отлично помню тот холодный февральский день, когда я стоял в очереди в банк и в воздухе витала безнадежность. Мне пришлось составить план — вернее, два плана. Первый: чек обналичат, и тогда я оплачу пару счетов. Второй: его не обналичат, и тогда я сниму семь долларов. А теперь на этом самом углу Сорок четвертой и Бродвея открыли креветочный ресторан «Бабба Гамп» (названный в честь черного приятеля Форреста Гампа, мечтавшего ловить креветок. — Esquire). Я с него ни гроша не получаю. Но когда я впервые увидел его, я просто ахнул. Понимаете? Знаете, когда меня награждали в Академии киноискусств, я поблагодарил Хуча. Вообще-то его играли три разных пса. Этот был самый старший из них, самый большой — и самый славный. Хуч научил меня многому, особенно тому, насколько свободно может развиваться действие в кино. То есть совсем не обязательно, чтобы все выглядело так: звонит телефон, ты берешь трубку и говоришь свой текст. Если мне надо было искупать Хуча, я не знал, что он сделает, когда я стану запихивать его в ванну. И сказать мне этого никто не мог: кто же знает, что сделает Хуч? Я выходил на съемки без подробного плана действий, лишь в общих чертах представляя себе сюжетную линию, потому что я не исполнял заранее сочиненную роль, а только реагировал на поведение Хуча. После «Тернера и Хуча» я стал гораздо свободнее. И вы можете заметить это по той сцене из «Спасти рядового Райана», где на пляже рвутся бомбы. Вы удивитесь, если узнаете, как часто мне удается проследить связь между «Хучем» и моей работой в других фильмах. Когда мы снимали «Изгоя», нам потребовались четыре Чака (главный герой фильма. — Esquire). Слева на снимке — дублер, потом я, потом мой каскадер и наконец один очень известный парень, который живет на Фиджи, по имени Джон Роземан. Помните, как вскоре после крушения Чак забирается на маленький самодельный плотик и плывет туда, где его чуть не убивают огромные шестиметровые волны? Для этой сцены нам нужен был человек, который плавал бы как рыба. Джону Роземану сделать такое — раз плюнуть. Он там все знает: где глубоко, где мелко, а где коралловые рифы под водой. Так что ему оставалось только отрастить бороду и покрасить волосы. Вы спрашивали, извлекаю ли я что-нибудь из каждого фильма. Ну так вот: вы можете заниматься трансцендентальной медитацией, можете ходить в церковь и молиться, а можете лечь на койку у психоаналитика и следить за тем, как из глубин вашего подсознания всплывают пузырьки правды о вас самих. Почему я такой? Почему я выбрал для себя это занятие? Почему меня всегда притягивают подобные ситуации? Кое-что в этом роде можно понять и во время работы над фильмом. Но не над каждым — только над некоторыми, очень немногими. Вы беретесь за рутинную работу, и вдруг, нежданно-негаданно, на вас сваливается этот приз. Когда мы только начинали снимать «Изгоя», я думал, что это будет просто забавная, оригинальная история о человеке, который на четыре года застрял на острове. А вышло по-другому: я многое узнал о том, что может сделать с человеком одиночество, и понял, что иметь жену и четверых детей — это и вправду огромное счастье. Любопытно: когда я вспоминаю об «Изгое» вообще, то думаю об одиночестве. Но когда я вижу себя на этой фотографии, у меня одна мысль: «Голод не тетка!» Я сбросил почти 30 килограммов, чтобы дойти до минимума в 77. И это после того, как пришлось отожраться до 107, чтобы снять начало фильма! Есть все, что хочешь, — не такое уж счастье. Если в твоей жизни нет ограничений, то и радости меньше. А вот если ты не можешь есть все, что хочешь, тогда другое дело. Тогда получаешь невероятное удовольствие от самых простых вещей — например, яблока того сорта, который слаще других. Или от гречишных оладий. Поверьте мне на слово: если вы всерьез взялись сбрасывать вес, четыре гречишные оладьи с низкокалорийным сиропом — это настоящий праздник! Мы сняли первую половину фильма и сделали перерыв на год. Не мог же я в одночасье похудеть настолько, чтобы изображать умирающего с голоду! Причем за этот год я должен был не только сбросить вес, но и отрастить бороду. Фальшивая там не годилась: театральный клей не будет держать на жаре в тридцать семь градусов по Цельсию. Поэтому я отправился домой и стал растить бороду. У меня есть тогдашние фотографии с благотворительного вечера в Фонде исследования рака у женщин. Все в смокингах, люди как люди, а я точно из психушки сбежал. Смотрите, как мы там жаримся на солнце. У меня до сих пор кожа на шее слезает — вот как я тогда обгорел! Ага, а это со съемок «Филадельфии» — помните, где я умирал от СПИДа? С точки зрения Джонатана Демме «Филадельфия» была отчаянно рисковой затеей. Вот как он на это смотрел: мы делаем фильм на тему, за которую по-настоящему еще никто не брался. И это будет не дешевое экспериментальное кино, а полномасштабный, крупнобюджетный фильм, который будут крутить в вашем районном мультиплексе рядом с блокбастером Арнольда Шварценеггера. Нам надо было привлечь аудиторию, чтобы сделать ленту кассовой. А для этого надо было быть уверенным, что ты сыграл на всем, на чем нужно сыграть. Для меня этот фильм тоже стал новым этапом. До тех пор я снимался с детьми, девушками и собаками. А тут впервые работал с другим мужчиной — и это был не кто-нибудь, а Дензел Вашингтон. Дензел был не просто равный, а опытный и очень искусный партнер. К тому времени он уже сделал «Малколма Икс». Вообще-то у Дензела роль была гораздо сложнее моей, потому что он играл юриста, который вначале презирает геев, а затем берется защищать моего героя. Ему же предстояло говорить и все важные речи в суде, а от меня только и требовалось что сидеть рядом. Но я помню тот день, счастливый для меня как для актера. Мы снимали сцену, где я вхожу к нему в кабинет и прошу взяться за мое дело. Я узнаю, что у него родился ребенок, и поздравляю его, а он говорит: «Что с вами? Вы неважно выглядите». Когда я отвечаю, что у меня СПИД, он отшатывается: вдруг я заразный? Я протягиваю руку, чтобы взять с его стола сигару, и кожей чувствую, насколько ему не по себе. Иногда нужно мобилизоваться — скажем, если тебе предстоит поцеловать девушку или затащить пса в ванну. А в той сцене нам надо было передать огромную часть внутренней динамики фильма. Но Дензел не из тех, кто спрашивает: «Как ты собираешься это сказать?» Он просто бросает тебе реплику и действует дальше в зависимости от твоего ответа. Дензела не обманешь. И с толку не собьешь. Допустим, я его огорошил, а он реагирует так, будто говорит: ну, это мне по плечу, а как насчет такого? И та сцена стала настоящим теннисным матчем между им и мной. В каком-то смысле мы все время соревновались, а потом наступил конец — что-то вроде ничьей. Это было великолепно. Когда работаешь с лучшими, твоя игра тоже становится лучше. Дальше идет технический снимок, сделанный Уайетт Бартлетт на съемочной площадке «Кода да Винчи». После каждого дубля она фотографировала меня, чтобы потом, когда мы продолжим съемки, моя рубашка выбивалась из штанов ровно настолько, насколько надо. У нее уже накопилось восемь триллионов фотографий, на которых я запечатлен в разных стадиях расхристанности. Не думаю, чтобы «Код да Винчи» как-то повлиял на мое отношение к религии. Знаете, затевать разговоры о боге почти опасно, поскольку это глубоко личная тема. Допустим, одни люди молятся на вещь, которая кажется им священной. А другие посмотрят и скажут: «Елки-палки, да это просто старая бутылка из-под пепси». «Но эта бутылка сделана на фабрике, которая закрылась в 1952 году!» С организованной религией я знаком не понаслышке. Я ходил в католическую церковь, когда мессы еще служили на латыни. Потом я жил с теткой; она была из назареев, это такие суровые методисты. Моя мачеха обратилась в мормонскую веру, еще когда отец был на ней женат, так что старейшин-мормонов я тоже навидался. В школе все мои лучшие друзья были евреями, и я отмечал с ними седе

Оставьте свой голос:

75
+

Комментарии 

Войдите, чтобы прокомментировать

julia-zaya
julia-zaya


Энтони Хопкинса я в посте не обнаружила ((

Latest_sober_girl
Latest_sober_girl

http://www.esquire.ru/articles/10/w il/ hopkins/ - убираем пробел и читаем

Не могу внести Энтони Хопкинса. Пыталась, но видимо ограничение не позволяет

julia-zaya
julia-zaya

Благодарствую!!

Tetka
Tetka

лучше бы вы 4 разных поста сделали тогда.
интересно очень, но на моем миниатюрном нетбуке умаялась крутить.

honey
honey

Спасибо большое за пост, было поучительно. Отдельное спасибо за Боно - я к нему "мягко говоря"))) очень хорошо отношусь и как к музыканту и как к человеку, с удовольствием еще раз про него почитала...

LilliPutina
LilliPutina

Игги - самый умныыый!!!! "Никогда не верил, что у U2 все это серьезно с китами. И в Beastie Boys с их Тибетом тоже не верил" - the best.

Боно - как можно быть таким занудой всё-таки ?

Eoliya
Eoliya

Как можно быть таким занудой, как Игги Поп?

honey
honey

Боно зануда?! Хотите анекдот про Боно:

Умирает музыкант и попадает в VIP-зону. Видит, в углу за столиком сидят Джим Моррисон, Фредди Меркьюри, Курт Кобейн, Джон Леннон и Боно. Он подсаживается к Моррисону и тихо спрашивает: «Простите, а Боно тут причем? Он ведь еще жив?» — «Да это не Боно, — отвечает Моррисон. — Это Бог. Просто ему хочется быть Боно».
По- оему этим анекдотом все сказано...
А вы говорите зануда, да, побольше бы таких зануд...

Eoliya
Eoliya

О! Наш человек ))) Обожаю Боно, его песни, да и вообще U2! Скоро их концерт! Вот бы попасть туда!

Сейчас на главной

Итоги года от Instagram: Селена Гомес и Криштиану Роналду — авторы самых популярных фотографий

Итоги года от Instagram: Селена Гомес и Криштиану Роналду — авторы самых популярных фотографий

Новости 11233 22
Кристина Орбакайте, Виктория Лопырева и другие отметили начало зимы на вечеринке

Кристина Орбакайте, Виктория Лопырева и другие отметили начало зимы на вечеринке

Светская жизнь 11677 18
Дочь Ренаты Литвиновой и Константин Хабенский в фильме для благотворительного проекта Светланы Бондарчук: видео

Дочь Ренаты Литвиновой и Константин Хабенский в фильме для благотворительного проекта Светланы Бондарчук: видео

Наше кино 6477 20
Кристен Стюарт снялась в клипе The Rolling Stones на песню Ride 'Em On Down: встреча с зеброй и сексуальные танцы

Кристен Стюарт снялась в клипе The Rolling Stones на песню Ride 'Em On Down: встреча с зеброй и сексуальные танцы

Шоу-бизнес 10678 42
Серое ей к лицу: беременная Натали Портман на премьере фильма "Джеки" в Вашингтоне

Серое ей к лицу: беременная Натали Портман на премьере фильма "Джеки" в Вашингтоне

Звездный стиль 9078 28
Степан и Елизавета Михалковы, семья Новиковых и другие на открытии гастрономического фестиваля

Степан и Елизавета Михалковы, семья Новиковых и другие на открытии гастрономического фестиваля

Светская жизнь 16042 69
Анастасия Стоцкая, Яна Рудковская, Юлия Барановская на дне рождения дочери Филиппа Киркорова: новые фото

Анастасия Стоцкая, Яна Рудковская, Юлия Барановская на дне рождения дочери Филиппа Киркорова: новые фото

Звездные дети 22741 18
Рождественские коллекции макияжа: часть I
Мадонна сделала предложение Шону Пенну, оделась в костюм клоуна и раскритиковала Дональда Трампа
Второй этап конкурса "Самые стильные в России-2017" по версии HELLO!: самая стильная пара
Иван Ургант, Влад Лисовец, Татьяна Геворкян и другие на открытии бутика
Новый сериал: Евгений Цыганов, Мария Андреева и другие в сериале "София"
Дмитрий Хворостовский отменяет выступления из-за ухудшения здоровья
СМИ: Канье Уэст живет отдельно от Ким Кардашьян и детей
Драка за коляску: Ксения Собчак с Максимом Виторганом и мамой Людмилой Нарусовой на прогулке с сыном
Мода в моменте: Виктория Бекхэм присоединилась к флешмобу Mannequin Challenge
Шнур, Филипп Киркоров, Елка на церемонии вручения премий "Высшая лига"
Мила Кунис и Эштон Катчер сообщили имя новорожденного сына
Битва платьев: Светлана Бондарчук против Екатерины Мухиной
Регина Тодоренко выпустила сольный альбом Fire и клип на одноименную песню
Барак Обама и Ева Лонгория спели на ежегодной церемонии зажжения огней на рождественской елке
Минутка ретро: короткая любовь Фрэнка Синатры и Миа Фэрроу, или Почему актриса лишилась своих длинных волос
Риз Уизерспун и Николь Кидман в трейлере сериала "Большая маленькая ложь"
58-летняя Шэрон Стоун отдыхает с новым бойфрендом Лонни Купером на острове Сен-Барт
Косметичка бьюти-редактора Cosmopolitan Beauty: что выбирает Алиса Дробот