Доставшаяся нам в наследие Великая Русская Литература — это не просто сундук древностей, в который мы время от времени залезаем и, закономерно чихая от слоя пыли, ностальгируем по «старине глубокой». Великая Русская Литература — это наша «золотая рыбка», которая по собственному веленью, даже без «нашего хотенья», сделала нас сверхлюдьми. Но минуточка внимания для тех, кто навострился нос задирать, да корону поправлять. Сверхлюдьми она нас сделала в том лишь аспекте, что понять горизонтальное положение Ильи Ильича Обломова, разгадать внутренний мир Татьяны Лариной и осознать масштаб трагедии Анны Карениной способны только мы. Для всех остальных жителей планеты Великая Русская Литература — это избушка на курьих ножках, что «стоит без окон, без дверей». Казалось бы, ну если ты — чужестранец, если нет в тебе «русского духа», то и не суйся ты в это Лукоморье! Как бы не так! Русалка на ветвях и 30 витязей прекрасных не дают спать спокойно заморским актёрам и режиссёрам. Все они понимают, что, прикоснувшись к растущему в Лукоморье дубу, они откроют для себя новые творческие горизонты. Но не ведают они, что только русский человек с набором сверхъестественных способностей, даже разбуженный посреди ночи, знает слова-заклинания, с которыми надо обращаться к этому могучему и корявому дереву:

«Да это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна — все это вдруг вспомнилось ему.

И вот московское общество узнаёт, что к нам едет Реви…, простите, Режиссёр. Хореограф-постановщик Джон Ноймайер. И только вдумайтесь — везёт нам нашу Анну Каренину…

Публика оживляется. Вроде, ещё недавно наша «школа злословия» под руководством Дмитрия Быкова устроила взбучку добрым малым, англичанам Джо Райту и Тому Стоппарду и за Киру Найтли в роли Карениной, и за игрушечную железную дорогу, и за «Vo pole beryozka stoyala». В дневниках Райта и Стоппарда красной ручкой вывели: «Ша! Глумление над русской классикой, очередная клюква.» В это время выпускник другой школы, Антон Долин пытался подбодрить двоечников и весьма убедительно оправдывался за их «театрализованное» прочтение совершенного романа Толстого. Более того, он в пику грозному Дмитрию Львовичу вместо глумления увидел внимательную и бережную интерпретацию. Не обессудьте, но в данном случае я всецело поддерживаю Долина и мысленно поднимаю за его здоровье бокал того самого Шабли, которое пили Стива Облонский и Константин Левин.

Не скрою, что я шла в Большой театр на премьеру балета «Анна Каренина» с лёгким волнением. Я заранее понимала, что реакция на эту постановку будет неоднозначной, но мне самой хотелось не разочароваться. Я люблю это произведение по разным причинам, актуальной в контексте данной рецензии является одна — именно постановка «Анны Карениной» в Драматическом Театре города N, в котором я выросла, на всю жизнь предопределила мою зрительскую любовь к сцене.

Поднимается занавес. Глаза распознают то, что, скорее, переносит вас в атмосферу «Карточного Домика», а не в роман Толстого. Стройный мужчина в идеально скроенном деловом костюме стоит на трибуне у микрофона, рядом с ним — женщина в минималистичном красном платье и пиджаке, которые оценила бы Клэр Андервуд, и мальчик (если бы не шорты и гольфы в стиле принца Джорджа, то у вас не было бы сомнений в том, что это великовозрастный танцор). За семьёй массовка активно тянет вверх руки с плакатами «Vote Karenin», а по бокам сцены стратегически притаились охранники в тёмных очках. Я почему-то начинаю думать о нашатыре и валерьянке. Эти средства явно могут пригодиться зрителям, для которых «Анна Каренина» существует только в рамках классических интерпретаций.

Больнее всего эта постановка ударит по желающим увидеть академическое порхание по сцене. Движения кандидата Каренина механичны и напоминают стрелки часов. Он не мог бы агитировать граждан, если был бы одет в белое трико с акцентом на гендерную выпуклость. Деловой костюм диктует строгость линий.

Анна Каренина — это Светлана Захарова. Весь вечер она будет в костюмах, сшитых модным домом A-K-R-I-S, который славится лаконичностью как в цвете, так и в крое. Прямые и свободные платья словно созданы для того, чтобы не отвлекать зрителя от филигранной техники балерины. Она не будет дышать «духами и туманами», не будет летать, «как пух из уст Эола». У Карениной в исполнении Захаровой наэлектризованная пластика. В первых сценах ей надо передать иллюзию счастливой семейной жизни. Она делает это настолько хорошо, насколько это возможно в осовремененном балете. Здесь важна не столько эстетика танца, сколько надрыв и излом. Много повисаний на руках партнёра, катания по полу, трагических выпадов, её коронных идеальных батманов. Я далека от балетного мира, но даже мой дилетантский взгляд легко улавливает её безупречную техничность и отточенность любого движения. При этом я также почувствовала, что её Анна Каренина не женственна. Сдержанные, графически лаконичные костюмы, больше напоминающие тренировочные платья, лишь усиливали это впечатление.

В разыгранной ими сценке счастливой семейной жизни, да и вообще на протяжении всего балета, главным смущающим меня героем был сын Карениной, Серёжа. Мне до сих пор непонятно, почему нельзя было поставить на эту партию мальчика соответствующего возраста. Григорий Иконников кажется тяжеловесным, что особенно бросается в глаза в сценах танца матери и сына. Справедливости ради, надо отметить, что материнскую любовь Захарова передаёт первоклассно. Её нежные отношения с сыном показаны через игровую хореографию. Они дурачатся, залезают под кровать, хлопают в «ладушки». При этом я ощущала неловкость. Возможно, потому что плотно взбитые ноги взрослого танцора в детских шортах и гольфах не внушали мне доверия.

Авангардность постановки не ограничивается политическим антуражем жизни Карениных. Судьбоносная встреча Анны с Вронским заставляет меня практически зажмуриться и приготовиться к тому, что предательски начнут громыхать каблуки покидающей зал публики. С полотенцем через плечо, взмыленный Вронский, очевидно после тренировки в фитнес-клубе, случайно наталкивается на Каренину. Я уже предвижу ваши ухмылки и подозрение — не является ли Джон Ноймайер alter ego Константина Богомолова? Я сама была на краю подобного сомнения, но, к счастью, язык танца оказывается сильнее вербального языка и не увлекает зрителя в пропасть плоских и пошлых интерпретаций классики. Уже не приходится удивляться, когда альтернативой значимых для повествования скачек становится игра лакросс.

Моей главной отдушиной как в романе Толстого, так и в нашумевшей экранизации Джо Райта является Левин. На мой вкус, для этой роли Донал Глисон совершил одно из своих лучших перевоплощений за пока ещё молодую карьеру. Поэтому, когда на сцене появляется персонаж в клетчатой рубашке, и возвышенно-драматичная музыка Чайковского и Шнитке сменяется на менее пафосную, но лиричную песню Кэта Стивенса Moonshadow, я впервые признаюсь сама себе в том, что мне нравится происходящее. Для консерваторов, это бесспорно скандальный приём. Судите сами: Левин, душой и сердцем преданный русскому чернозёму, вдруг превращается в какого-то американского фермера-ковбоя в резиновых сапогах. Смело и дерзко. Думаю, что многие бы оскорбились таким приёмом, если бы не сумасшедшая энергетика и русская удаль Дениса Савина. Сложно представить более подходящего танцора на роль Левина.

Я увидела его в 2011 году в спектакле Reflections, с которым труппа Большого Театра приезжала в Калифорнию. Именно там я впервые очаровалась Екатериной Крысановой, Натальей Осиповой, Полиной Семионовой, Марией Кочетковой, Иваном Васильевым и Денисом Савиным. В последнем есть то, что иногда позволяет отбирать пальму первенства даже у самых роковых красавцев. На фоне слишком совершенного Вронского (Дениса Родькина) Левин (в исполнении Савина) предстаёт простаком, но с душой поэта. В такт Moonlight через незамысловатую хореографию он рассказывает о своей любви к земле и природе. Фоном служат стога сена и пересекающий сцену ярко-зелёный трактор — комичный элемент, который наравне с контрастирующей поп-музыкой позволяет публике сменить непроницаемо-строгие выражения лиц на добродушную усмешку.

В его следующей партии уже будет не до смеха, так как он станет прямым свидетелем терзаний несчастной Кити (Дарьи Хохловой). Обманутые надежды молодой девушки приводят её в санаторий, где она бьётся в танцевальной истерике, надевает себе на голову картонный стул, ходит по сцене особым шагом — нарочито с пятки, что выдаёт её инфантильность, ведь обычно в классическом балете это позволительно только маленьким танцорам. В общем, своей хореографией она оживляет строки песни Кэта Стивенса Sad Lisa. Но персонажем, вызывающим сочувствие, здесь оказывается не она, а Левин. Ему мучительно смотреть на изматывающую тоску любимой девушки, и это отражается на движениях Савина.

Ко многому можно придраться в этой постановке Джона Ноймайера, но то, как он показывает разницу развития отношений у двух пар (Карениной-Вронского и Кити-Левина), заслуживает высокую оценку. Американский постановщик, у которого, кстати, имеется филологический диплом, как бы вторит словам Набокова:

Женитьба Левина основана на метафизическом, а не физическом представлении о любви, на готовности к самопожертвованию, на взаимном уважении. Союз Анны и Вронского основан лишь на физической любви и потому обречён.

Хореография Карениной (Захаровой) и Вронского (Родькина) изобилует сложными поддержками и тесным контактом двух тел, в то время как движения Кити и Левина обыденнее, у них акцент ставится не на откровенный танец, а на язык жестов.

Свой трагический финал Анна встречает, провалившись сквозь сцену под светом фар игрушечного поезда, идущего по игрушечной железной дороге вдоль сцены, с которыми постоянно играл её сын Серёжа.

Исчезновение Анны с лица земли по-разному оплакивают 4 мужчин.

После увиденного мне удалось опросить моих знакомых, также посмотревших эту громкую премьеру. Мнения разделились чётко на два лагеря: от полного неприятия до полного восхищения. Так получилось, что моя оценка занимает пограничное положение. Я снова не разочаровалась в Левине. Мне показался интересным приём Ноймайера ввести Карениных в политический контекст и сделать из мужа Анны серьёзного политика. Это созвучно описанию Каренина в романе «как сильного человека в государственной деятельности». Собственно, положение Анны усугублялось слишком пристальным вниманием высшего общества как к её «успехам в вихре света», так и к её ошибкам.

Безусловной заслугой постановщика можно считать масштаб охвата героев романа. Здесь представлены: измена Стивы Облонского с вытекающими из неё последствиями, когда его жена Долли собиралась уйти из дома, оставив детей; забота и утешение, которые Каренин нашёл в объятиях Лидии Ивановны.

При этом мне показалось, что в балете было несколько затянутых сцен, связанных с появлением мужика-рабочего, погибшего на вокзале в результате несчастного случая. Танцор в оранжевом костюме регулярно появлялся на сцене и мучал Анну в её снах как предвестник чего-то дурного.

Мне также не хватило красивой хореографии, равномерно распределённой между разными персонажами-танцорами. Я склоняюсь к тому, что из современных хореографов мне ближе стиль испанца Начо Дуато и американца Уильяма Форсайта (его творение Blake Works я видела пару лет назад в Opera Garnier и получила колоссальное удовольствие).

Скорее всего, Джон Ноймайер предвидел неоднозначную реакцию московской публики и решил несколько обезопасить своё видение русской классики аккуратным дополнением к названию балета — «по мотивам одноименного романа Льва Толстого». Словно он позволяет русской публике решать ­– разрешается ли хореографу заморскому вдохновляться нашим отечественным Лукоморьем? Но не забыл ли он слова Левина, который пожаловался в сердцах на москвичей, что они, дескать, «всё на дыбы становятся, сердятся, как будто всё хотят дать почувствовать что-то»?